Читаем Цепь измен онлайн бесплатно

Я часто задавалась вопросом, не заложена ли склонность к неверности в генах, как, скажем, голубые глаза или неровные зубы. Может быть, я изменяю лишь потому, что так записано в моей цепочке ДНК?

Это во мне говорит ученый: все мы — совокупность генетических штрих-кодов, не больше и не меньше. Видите — да вот же она: удобно устроилась между рыжими волосами и склонностью к грушевидности (бедра, берите от жизни все!) — вот она, неверность, яснее ясного. Биологическое доказательство того, что я не способна хранить верность, точно так же как не в состоянии уменьшить размер ноги.

Рядом со мной шевельнулся Уильям. Он тянется к моей груди — и сосок мгновенно твердеет от прикосновения. Его плоть, снова напрягшаяся, толкает меня в бедро. Я улыбаюсь. По прошествии восьми лет мы не слишком часто занимаемся сексом — зато, когда это происходит, берем свое сполна.

Он перекатывается на спину и усаживает меня на себя верхом; входит в меня, отчего я слегка морщусь. Ему вовсе не обязательно знать, что прошлой ночью я занималась любовью с Джексоном — дважды.

Я хватаюсь за бронзовую спинку кровати, чтобы не упасть от толчков; мои груди дразняще колышутся над его ртом. Губы сжимают сосок — и вот я ощущаю между ног зигзагообразное биение. Держусь крепче. Уильям намного эгоистичнее в любви, так что я научилась получать удовольствие, не прося об этом его. Джексон гораздо более чуток: он всегда изобретает что-нибудь новенькое, чтобы сделать мне приятное, и сдерживается, пока я не кончу — бывает, по три-четыре раза подряд.

Я выкидываю Джексона из головы. Вопреки расхожему мифу женщины вполне способны умело изменять. Все, что для этого нужно, — научиться мыслить как мужчина.

Я трусь клитором о пах Уильяма, ощущая, как подкатывает знакомая волна жара. Его зубы покусывают мою грудь — жадно и сладостно. Я пропускаю руку у него между ног, проскальзываю ногтями вдоль внутренней поверхности бедра и касаюсь яичек. Он выгибается, проникая глубже, и достигает моей точки «джи». Я замираю, наслаждаясь пиком момента. И вот оргазм обрушивается на меня стремительными, почти болезненными волнами.

Одной рукой я нахожу крошечную чувствительную точку между его яичками и анальным отверстием, надавливаю ровно настолько, чтобы свести его с ума; другой рукой пытаюсь дотянуться до пиликающего телефона.

Только два человека способны послать мне сообщение так поздно ночью. Джексон или же…

— Вот черт! — Я сваливаюсь с Уильяма и ощупью ищу одежду.

Он с хлопком откидывается на подушку.

— О Боже. Я думал, у тебя сегодня ночью не должно быть вызовов…

— Срочный. — Подцепив лифчик, ползу под кровать за трусиками. — Я вернусь, как только освобожусь.

— Нельзя было подождать, пока я кончу?

Бросив искать трусы, я натягиваю графитно-серую юбку, сую ноги в алые туфли на головокружительных шпильках. Обнаруживаю серьгу с топазом лишь в одном ухе. Ненавижу, когда теряется что-то из пары!

Застегивая пуговицы на белой шелковой блузке, склоняюсь и чмокаю его в щетинистую щеку. От него пахнет моей любовью.

— С Днем святого Валентина!

Уильям сердито бурчит:

— Ты у меня в долгу.

— Вставай в очередь.

Через пятнадцать минут высвобождаю пальцы ног из убийственных шпилек: лифт, скрежеща, ползет вверх на этаж, где расположено акушерское отделение. Наверняка где-то в моей двойной, склонной к изменам спирали ДНК притаился непоколебимый ген, отвечающий за безотчетную страсть к красивой обуви. А как иначе объяснить покупку сексапильных красных шпилек тридцать восьмого размера (оставалась последняя пара — и нет, она даже не подумала «разноситься со временем», как обещала работающая за проценты с реализации продавщица), когда всю взрослую жизнь у меня был тридцать девятый с половиной?

Вот и маменька моя обувалась безупречно. Даже когда французские судебные приставы выселили нас из крошечной appartement[1] на улице Тампль, потому что отец перестал платить ренту, ее обувь (пусть и не репутация) оставалась на высоте. В итоге мы могли подыхать с голоду, и тем не менее, мамуля была не способна устоять перед очередной парой новеньких босоножек в горошек, точно так же как и перед отцом.

Свою единственную дочь она взрастила по собственному образу и подобию.

Двери лифта расходятся, и я, прихрамывая, ковыляю к родильным боксам, испытывая некий дискомфорт от сквозняка под юбкой. Люси — моя лучшая подруга, и я обожаю ее до смерти, однако искренне надеюсь, что сегодня ночью не ее дежурство. Если с нотациями матери я еще могла мириться (в конце концов, она руководствовалась собственным горьким опытом), то с Люси мы стали soeurs sous lapeau[2], с тех пор как скрестили скальпели над полурасчлененным трупом, будучи студентками медицинского факультета в Оксфорде. Именно к Люси я прибегаю за рецептом на ксанакс, когда собираюсь лететь на самолете. И не то чтобы долгие годы она была не в курсе моих романов.

С другой стороны, когда муж уходит от вас к хореографу-подростку (не придирайтесь к словам: когда вам по тридцать шесть, как нам, двадцатитрехлетняя девчушка — впрямь подросток), пожалуй, вы вправе более чем желчно смотреть на супружескую неверность окружающих.

В тот самый момент, когда я подхожу к родильной палате, звонит мобильник. Вглядываясь в стеклянное окошечко в двери, понимаю, что скорее всего «скорая» с моей пациенткой надежно застряла в пробке где-нибудь на Фулхэм-роуд. Отвечаю.

— Джексон, — говорю я, — у меня пациент.

— Ты на работе?

— Ты же знал, что я буду на дежурстве.

Один из плюсов профессии врача (не считая восхитительных предложений от незнакомцев на вечеринках исследовать их щитовидки или геморрои в гостевой уборной — предложений, которые они делают, пренебрегая правилами общественного приличия и тем фактом, что я неонатолог) — возможность не ночевать дома безо всяких расспросов. Врач-консультант отделения интенсивной терапии новорожденных больницы Принсесс-Юджени, я обязана раз в месяц выходить на ночное дежурство. Впрочем, муж всегда был уверен, что не шесть, а семь.

— У тебя пять минут, — предупреждаю я Джексона.

— Прошлой ночью ты рассуждала иначе, — поддразнивает он; характерный акцент американского Юга ни капельки не смягчился за почти десятилетие жизни в Англии.

Я завела роман на стороне вовсе не потому, что моя сексуальная жизнь с мужем нерегулярна или не приносит удовлетворения. Совсем наоборот: он весьма добросовестный и заботливый любовник. Хотя у меня есть множество вероятных причин для измены, вряд ли среди них найдется та, что действительно извиняла бы мое поведение.

Набрасываю белый халат.

— В чем дело?

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Прямо сейчас? Что, никак нельзя подождать?

Он колеблется.

— Я только что нашел в интернет-магазине подходящий мотоцикл, «индиан». Торги заканчиваются в полночь, и я хотел сначала обсудить все с тобой…

Не могу отделаться от ощущения, что он намерен поговорить не только о мотоцикле.

— Мотоцикл?

— Ну же, Эл! Ты же знаешь, я всегда хотел мотоцикл. Вдобавок на нем будет гораздо быстрее добираться до работы. Тебе-то хорошо, — добавляет Джексон, — больница рядом с домом, не приходится дважды в день по часу торчать в пробках.

— Уверена, что «Дю Кейн фармасьютиклз» все же…

— О, Элла, ради всего святого! Сколько можно?

— Никто не просит тебя ссужать деньги на их пилюли, — продолжаю упорствовать я. — Всем отлично известно, что они аморальные торгаши, подсаживающие на наркоту, и пусть идут к черту. Но исследовательская программа — дело совсем другое…

— Значит, эксперименты над стволовыми клетками вдруг стали добрым делом?

— Джексон, я врач. Что ты хочешь от меня услышать?

— Элла, надевая белый халат, не стоит оставлять за порогом совесть, — с горечью произносит он. — Хватит того, что ты снимаешь свои модные туфли.

— Не понимаю, какое отношение моя совесть имеет к…

— Я думал, твое призвание — спасать детей, а не убивать их.

— Вообще-то, Джексон, все это не имеет никакого отношения к неонатологии, — обиженно говорю я. — И с каких пор возня с зиготами превратилась в избиение младенцев?

— С моей стороны глупо было думать, что тебя это волнует.

— А с моей — глупо было надеяться, что ты способен рассуждать как взрослый человек.

Невысказанная мысль виснет в воздухе. Мы оба понимаем, о чем на самом деле идет речь.

Я прижимаю мобильник к другому уху, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Сейчас не время отчитывать Джексона за желание нарушить наш уговор. С первого же дня мы условились: никаких детей.

— Послушай. Я всего лишь имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду, Элла.

Вот что всегда восхищало меня в Джексоне (в особенности потому, что самой мне этого недостает): его стойкая, не модная нынче прямота. Талантливый, очаровательный, умеющий правдиво и четко выражать свои мысли, Джексон обладает даром ненавязчивой убедительности, которая, пожелай он уйти в политику, обеспечила бы ему место в Белом доме (хотя, разумеется, его неизлечимая честность наверняка сослужила бы ему плохую службу). За последние пару лет охотники за головами для разных престижных неправительственных организаций предлагали Джексону зарплату с пятью нулями и открытым счетом на командировочные и представительские расходы, уговаривая возглавить их кампании по сбору денег или департаменты по развитию. Всех до единого охотников ждало разочарование — правда, Джексону удавалось предварительно околдовать их так, что они жертвовали солидные суммы «Единому миру» — замшелой вонючей благотворительной организации, в которой он работает.

А вот что меня всегда раздражало в собственном муже, так это его твердое — «по-моему-или-к-чертям-собачьим» — чувство чести южанина.

Прижимаю мобильный подбородком к плечу, чтобы застегнуть халат поверх стильной креповой юбки. Чертовы красные туфли задолбали, но я ничего не могу с ними поделать.

— Отлично. Если ты твердо решил…

— Считай, что это припозднившийся подарок на день рождения.

Я прикрываю глаза, охваченная внезапным приступом раскаяния.

— О, Джексон! Прости меня.

— Ничего.

— Я так замоталась в больнице — у нас нехватка персонала…

— Говорю же, ничего.

Повисает пауза. Как я могла забыть о его дне рождения? Боже, ведь Джексон родился в День святого Валентина! Хотя бы это можно было усвоить!

Джексон снова разражается буйным кашлем.

— Что с твоей простудой? — виновато спохватываюсь я.

— Если честно, то вообще-то чувствую себя паршиво. Кажется, температура подскочила.

Стараюсь не улыбнуться. Поразительно, насколько по-разному один и тот же микроб воздействует на мужскую и женскую иммунные системы. Тема, достойная диссертационного исследования: «Вирус, вызывающий у женской особи вида лишь чих, волшебным образом превращается в инфекцию верхних дыхательных путей, едва достигнув хромосомы самца Y…»

— Обещаю: в выходные куда-нибудь сходим. Я что-нибудь придумаю, чтобы отпроситься с работы.

— Конечно.

— Выбор за тобой. Куда захочешь.

— Ладно. Мне все равно.

— Ты повеселеешь, как только почувствуешь себя лучше. — Потом, отчасти чтобы облегчить муки совести, отчасти потому, что, несмотря на роман с Уильямом, несмотря ни на что, это по-прежнему правда, добавляю: — Я люблю тебя.

— Я тебя больше.

Такой уж у нас пароль — привычный обмен фразами между влюбленными, из тех, что появляются в первые месяцы совместной жизни. Потом, когда что-то идет не так, вы держитесь за них как за спасательный круг, ощущая некую смесь суеверия, надежды и страха.

К этим же шести словам сводится сущность нашего брака.

Познакомились мы одиннадцать лет назад в Америке, в самый благоприятный для штурма момент, когда я была достаточно измотана, уязвима и (будем называть вещи своими именами) пьяна, чтобы в моем трепетно взращенном цинизме появилась брешь, через которую успел просочиться Джексон.

Я лишилась девственности в семнадцать (со своим тридцатичетырехлетним тренером по теннису; банальность ситуации смутила меня больше, чем появление на месте преступления моей бабушки, которая лишь кивнула, сдержанно ликуя от доказательства собственной правоты). Всех мужчин, с которыми я встречалась с тех пор, объединяло одно качество: никто не был совершенно недоступен, и это меня вполне устраивало.

Где-то в глубине души я понимала: мое поведение не вполне верно, — зато остальная часть меня пришла к выводу, что все как-нибудь уладится, когда я повстречаю правильного человека.

Не то чтобы у нас была любовь с первого взгляда. Джексон Гарретт вплыл в бар с живой музыкой на Бурбон-стрит во Французском квартале Нового Орлеана и направился прямиком к нам с Люси, будто бы мы весь вечер сидели и ждали специально его. Разумеется, любовь тут была совершенно ни при чем.

Джексон был — и остается — самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела. У него та самая типично американская, сверкающая белизной улыбка кинозвезды и золотистая кожа, которая выглядит загорелой даже посреди английской зимы. Глаза, пронзительно-бирюзовые, с непристойно длинными ресницами и искорками, от которых мурашки бегут по коже, а одежда начинает расстегиваться сама собой. И рот — такой податливый и чувственный, что остается лишь послать к черту гребаную английскую сдержанность и потребовать, чтобы он тебя поцеловал. «Ну же, у меня сегодня день рождения. Ты что, стесняешься?» (Оглядываясь назад, начинаю думать, что именно тогда зародился ураган.)

Мы вышли на воздух. Я вцепилась в зажигалку, стараясь не обращать внимания на то, как он скользит взглядом по Люси. Как и остальные мужчины. Ничего удивительного при ее-то роскошных формах а-ля пятидесятые, безупречной коже и длинных, до талии, волосах цвета старинного золота. В первый год нашего знакомства я даже всерьез подумывала над сменой ориентации. Согласно универсальному закону привлекательности, гласящему, что люди в итоге находят партнеров той же степени привлекательности плюс-минус балл (если только деньги или власть не нарушают данного равновесия), Джексон явно принадлежал скорее к лагерю Люси, нежели к моему.

И вдруг, склонив свою русую голову к моей, он прошептал мне на ухо, выдыхая сладкий аромат рома:

— Всегда знал, что вы, колонизаторы, играете нечестно. Должен предупредить сразу: я легко сдаюсь.

— Я тоже не Виргиния.

— Как будто я Невада.

— Можно было бы, конечно, учинить какую-нибудь бурю над Канзасом и Миссисипи, — задумчиво проговорила я, — но этот ураган мощнее, чем кажется.

От него пахло кожей, мылом и хвоей после дождя. У меня в трусиках что-то затрепетало.

Вынув из моих пальцев незажженную сигарету, он повел меня к выходу.

— Думаю, стоит обсудить положение данного союза где-нибудь еще.

Планировалось мимолетное увлечение на уик-энд: ведь ровно настолько мы с Люси приехали из Каролины. Решили испытать на себе философию беспечного Нового Орлеана: «Приезжаешь таким, каков ты есть, уезжаешь другим», — прежде чем окончим университет и, как она выразилась, вернемся в Лондон и засунем головы обратно в наши зажатые британские задницы.