Читаем Вдали от тебя (ЛП) онлайн бесплатно
Вдали от тебя (ЛП)
Софи Уинтерс успела познакомиться со смертью. Дважды. Первое знакомство состоялось в четырнадцать — тогда она едва не погибла в автомобильной аварии, на память от которой у нее остались шрамы, а также многолетняя зависимость от оксикодона. Второе в семнадцать — но то уже не было случайностью. Софи со своей лучшей подругой Миной столкнулись в лесу с человеком в маске. Софи выжила, но вот Мине не повезло. Полицейские признали убийство Мины следствием сорвавшейся наркосделки и возложили косвенную вину на Софи. Только вот правде не поверит никто: Софи уже несколько месяцев была чиста, и это именно Мина повела их той ночью в лес, говоря о какой-то таинственной встрече. Софи возвращается домой после принудительной реабилитации и попадает в суровую реальность. Брат Мины отказывается с ней разговаривать, ее родители боятся рецидива, старые друзья превратились во врагов, а она должна научиться жить без второй половинки. Но гораздо хуже от того, что никто не хочет смотреть правде в глаза. Так что Софи придется самой искать убийцу. Каждый ее шаг раскрывает все новые подробности: о ней самой, о Мине, о тайне, которую они делили.
Детективы / ТриллерТесс Шарп
Вдали от тебя
Аннотация
Начало следует искать не здесь.
Вы могли бы так подумать: две девушки укрывают друг друга от вооруженного человека в маске.
Но все началось не здесь и не сейчас.
Все началось с моего первого знакомства со смертью.
В первый раз мне четырнадцать, Трев везет нас с тренировки по плаванию. Мина опустила стекла, двигая руками в такт музыке, кольца вспыхивают в лучах послеполуденного солнца, пока мы едем мимо ранчо и вдоль заборов с колючей проволокой, на горизонте виднеются широкие горы. Мы сидим на заднем сиденье и подпеваем радио, Трев смеется над тем, как я фальшивлю.
Все происходит быстро: скрежет металла, повсюду осколки. Я не пристегнута ремнем, поэтому меня бросает вперед, а крик Мины перекрывает музыку.
Темнота окружает меня.
Семнадцать лет, и вторая встреча.
Мина меня бесит. Мы и так опаздываем, а она сворачивает с шоссе на Бернт Оук Роуд.
— Небольшой объезд. Мы быстро, обещаю.
— Ладно, — говорю я, легко сдаваясь, как и всегда.
Зря.
В первый раз я прихожу в себя в палате, окруженная капельницами и сигналами приборов.
Трубки повсюду. Паника заполняет меня, я хватаю ту, что вставлена в горло, но кто-то перехватывает мою руку. Через секунду понимаю, что рядом со мной сидит Мина, ловлю взгляд ее серых глаз, и этого достаточно, чтобы она заговорила.
— Ты будешь в порядке, — обещает она.
Я перестаю вырываться, доверившись ей.
Только позже я узнаю, что она лгала.
Во второй раз я помню все. Свет фар. Острый взгляд в прорезях маски. Как крепко он удерживает палец на спусковом крючке. Рука Мины держит мою, наши ногти впиваются в плоть друг друга.
Эти кровавые полумесяцы — все, что от нее останется.
В первый раз я неделями лежу в больнице. Врачи собирают меня по частям. Шрамы от операций тянутся по ноге, вокруг колена, спускаются к груди.
Боевые ранения, так их называет Мина.
— Это круто.
Ее руки дрожат, когда она помогает мне застегнуть свитер.
Во второй раз ни больницы, ни шрамов.
Только кровь.
Она повсюду. Пытаюсь зажать рану на ее груди, но не выходит, и моя одежда вся в крови.
— Все хорошо, — повторяю я. Снова и снова. Она оцепенело смотрит на меня, жадно глотая воздух, в ее глазах слезы. Ее трясет.
— Софи... — хрипит она. Поднимает руку, тянется к моей. — Соф...
Это последние ее слова.
1
СЕЙЧАС (ИЮНЬ)
— Сегодня важный день, — говорит доктор Чарльз.
Я смотрю на нее через стол. В ней все безупречно — от сияющих лодочек до «естественного» макияжа, ни единый волосок не выбивается из прически. Когда я познакомилась с доктором Чарльз, мне хотелось лишь растрепать эту ее идеальность. Стянуть очки с носа, сорвать с рубашки совершенные запонки. Убрать опрятную маску организованности и обратить к хаосу.
В восстановлении нет места хаосу, сказала бы доктор Чарльз.
Но я нуждаюсь в нем. Иногда даже больше, чем в Окси.
Вот что случается, когда сидишь в ловушке ослепительно-белых стен с бесконечными обследованиями и приевшейся музыкой на протяжении трех месяцев. Порядок и правила вызывают желание послать все к черту ради хаоса.
Но я не могу себе этого позвонить. Не сейчас. Свобода так близка, что ее почти можно попробовать на вкус.
— Наверное, — говорю, когда понимаю, что доктор Чарльз ожидает ответа. У нее мастерски выходит получать ответы на свои не-вопросы.
— Волнуешься?
— Нет. — Чистая правда. Могу на пальцах одной руки посчитать, сколько раз я была с ней честна. Включая этот.
Три месяца постоянной лжи выбивают из сил, даже если она необходима.
— Не стоит этого стыдиться, — говорит доктор Чарльз. — Волнение — естественно, особенно в наших обстоятельствах.
Конечно, когда я все же говорю правду, она мне не верит.
Вечная история.
— Немного пугает... — Делаю голос намеренно сомневающимся, и маска нейтральности на лице доктора Чарльз спадает в перспективе будущего признания. Вот только я скорее руку себе отрежу, чем откроюсь ей. И это ей досаждает. Как-то она хотела, чтобы я рассказала про ночь убийства Мины, так что мне пришлось разбить ее кофейный столик — очередная вещь, уничтоженная во имя Мины.
Доктор Чарльз смотрит, словно пытается увидеть что-то внутри меня. Я смотрю в ответ. У нее в арсенале типичная маска психиатра, но у меня-то лицо наркоманки. И она не может его игнорировать, потому что глубоко-глубоко внутри, под всей болью, травмами и горем, я — наркозависимая, и останусь ей навсегда. Доктор Чарльз понимает, что я это знаю. Что я приняла это.
Она думает, что благодаря ней ушла моя ярость и я на прямом пути к выздоровлению, но нет. В этом нет никакой ее заслуги.
Так что я смотрю на нее столь же пристально. Наконец она разрывает зрительный контакт, опускает взгляд на папку и делает несколько пометок.
— За время, проведенное в оздоровительном центре, ты сделала огромный шаг вперед, Софи. Без наркотиков жить будет нелегко, но я не сомневаюсь, что с врачом, которого тебе подобрали родители, и твоими твердыми намерениями восстановиться ты достигнешь успеха.
— Отличный план.
Она перекладывает бумаги, и только я думаю, что свободна словно ветер, она сбрасывает бомбу:
— Прежде чем мы спустимся, я хотела бы еще немного поговорить. О Мине.
Теперь она поднимает взгляд и внимательно смотрит на меня. Ждет, сломаю ли я ее новый журнальный столик. (На этот раз из дерева — наверняка подумала, что нужно что-то покрепче.)
Не могу сдержаться: сжимаю губы, а стук сердца отдается аж в ушах. Говорю себе дышать, вдох-выдох, как в йоге.
У меня нет права на ошибку. Не сейчас. Не тогда, когда я настолько близка к свободе.
— Причем здесь Мина? — Мой голос тверд, хочется за это самой себе похлопать по спинке.
— Мы давно о ней не разговаривали. — Она все еще наблюдает за мной. Ждет, что я выйду из себя, как всегда, когда она заводит эту тему. — Возвращение домой — большая перемена. Вернется множество воспоминаний. Хочу быть уверенной, что ты в правильном состоянии, чтобы столкнуться с ними без... — Она поправляет манжету.
Очередная ее тактика. Доктор Чарльз любит вынуждать меня заканчивать за ней предложения. Честно признать свою вину и ошибки.
— Без прибегания к оксикам? — полагаю я.
Она кивает.
— Мина и ее убийство послужили причиной. Важно, чтобы ты это понимала. Что ты готова к испытаниям, которые могут принести воспоминания о ней — и вина.
Заглушаю в себе рефлекс что-нибудь пнуть. Который к тому же кричит:
Но не сработает. Никто не поверит правде. Никто не поверит
Улыбка доктора Чарльз вкрадчивая и одобряющая, но губы изгибаются в предупреждении.
Мое последнее испытание, нужно следить за словами. Они — мой билет отсюда. Но тяжело, почти невозможно, удерживать голос от дрожи и поползновения воспоминаний. Воспоминаний смеющейся тем утром Мины, мы обе даже не предполагали, как закончится тот день.
— Я любила Мину, — говорю. Я повторяла слова уже сотню раз, но они не из тех, что можно отрепетировать. — И ее убийство будет сказываться на мне всю жизнь. Но Мина хотела бы, чтобы я двигалась дальше. Чтобы я была счастлива. Она хотела бы, чтобы я оставалась чистой. И так и будет.
— А ее убийца? — спрашивает доктор Чарльз. — Может быть, ты готова побеседовать с полицией?
— Я любила Мину, — повторяю, и на этот раз голос все же не выдерживает и дрожит. На этот раз я говорю правду и ничего кроме нее. — Если бы я знала, кто убил ее, то кричала бы его имя во все горло. Но он был в маске. Я не видела его лица.
Доктор Чарльз отклоняется назад и исследует меня, словно аквариумную рыбку. Мне приходится прикусить нижнюю губу, чтобы она не дрожала. Пытаюсь дышать размеренно, как будто удерживаю сложную позу в йоге.
— Она была моей лучшей подругой. Считаете, я не знаю, как облажалась? Временами я едва могу уснуть, обдумывая, что той ночью сделала не так. Что не смогла его остановить. Что это моя вина. Я все это знаю. Я просто должна научиться с этим жить.
Это правда.
Вина — реальна. Она не возникает из ниоткуда, как, видимо, думает доктор Чарльз.
На мне вся вина. Что не остановила Мину. Что не стала ее расспрашивать. Что позволяла ей сохранять в тайне работу над статьей. Что последовала за ней, как и всегда. Что не смогла быть быстрее. Я виновата в том, что не способна убежать, или драться, или сделать что угодно ради ее защиты.
— С удовольствием поговорила бы с детективом Джеймсом снова. Вот только он не считает меня надежным свидетелем.
— Ты винишь его?
— Он просто выполнял свою работу. — Ложь подобна стеклу, слова прорезают кожу. Ненависть к детективу Джеймсу — отныне моя вторая натура. Если бы он тогда меня выслушал...
Но нельзя сейчас думать об этом. Нужно сосредоточиться. Убийца Мины на свободе. А детектив Джеймс и не собирается искать его.
— Знаю, дома будет тяжело. Но вы словно подарили мне возможность начать новую жизнь, лучше прежней.
Доктор Чарльз улыбается, и меня накрывает облегчение. Она наконец купилась.
— Мне приятно это слышать. Знаю, мы не сразу поладили, Софи. Но за последние наши сеансы ты стала глядеть на мир позитивнее. И это очень важно, особенно с тем, что тебя ждет. Восстановление не проходит легко, и не стоит прекращать работать над собой. — Она проверяет время. — Твои родители уже должны прийти. Отвести тебя в зал ожидания?
— Хорошо.
Мы идем в тишине коридора, минуя комнату отдыха, в которой сейчас проходит сеанс групповой терапии. Эти стулья, выставленные кругом, были моим личным адом последние три месяца. Вымораживало сидеть там и
— Наверное, опаздывают, — предполагает доктор Чарльз, когда мы входим в пустую комнату.
Ага, опаздывают.
Либо она совсем забыла невероятно напряженный родительский день, либо видит в людях лучшее.
Но я не такая.
Поэтому думаю, точно ли родители опаздывают. Или они просто решили не приходить.
2
ТРИ С ПОЛОВИНОЙ МЕСЯЦА НАЗАД (СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ)
— Не заставляйте меня. Мама, пожалуйста. Мне незачем куда-то ехать, я чиста.
— Не хочу слышать возражений, Софи. — Мама защелкивает мой чемодан и отправляется вниз. Я следую за ней. Нужно ее переспорить, чтобы она поверила.
Хоть кто-нибудь поверил.
Папа ждет нас у входной двери, держа в руке пальто, будто только вернулся с работы.
— Готовы? — спрашивает он.
— Да, — отвечает ему мама. Стуча каблуками по испанской плитке, она подходит к папе.
— Нет. — Остановившись у подножия лестницы, я расправляю плечи и скрещиваю руки на груди. Больную ногу трясет, меня окутывает разочарование. — Никуда не поеду. Вы не можете меня заставить.
Папа вздыхает и опускает взгляд.
— Садись в машину, Софи Грейс, — указывает мама.
Говорю тихо и медленно:
— Я никуда не поеду. Я не вернулась к наркотикам. Мы с Миной шли не на сделку. Я чиста. Была чиста больше полугода. Могу пройти любой ваш анализ.
— Полиция нашла таблетки в твоей куртке, Софи, — говорит папа. Его голос хриплый, а глаза красные. Он плакал. Плакал из-за меня. Из-за того, что, по их мнению, я натворила. — На флаконе были твои отпечатки. Вы должны были находиться у Эмбер, но вместо этого были на Букер Поинт. Покупали наркотики. Даже если ты не собиралась их сразу принимать, ты все равно их покупала — они не могли волшебным образом просто появиться в твоем кармане. Центр сейчас наилучшее для тебя решение. Ты хоть представляешь, на что маме пришлось пойти, чтобы наркосделку не упоминали в твоем личном деле?
Гляжу на них с отчаянием. Папа не смотрит на меня, а лицо мамы безэмоционально — ледяная королева. Ничто ее не проймет.
Но я пытаюсь.
