Читаем Спорим, это мальчик! онлайн бесплатно

Главное дело — все время держите в уме картинку, как выглядел Сэм Лопес, когда он в первый раз появился в нашем доме. Дальше пойдут картинки покрасивее: Сэм с волосами, зачесанными в хвостик; Сэм на школьном дворе обучает Елену с подружками американскому футболу; Сэм поет в своем драгоценном девчачьем ансамбле; Сэм — главная милашка в классе.

Но вы, пожалуйста, помните: вот он какой — настоящий, взаправдашний Сэм Лопес.

Он стоял на пороге с обшарпанным походным рюкзачком на плече, в куртке размера на три больше, чем нужно, в мешковатых джинсах, которые волочились по полу. Лицо — бледное пятно за занавеской длинных, до плеч, прямых волос.

— Привет, Мэтью. — За спиной у него стояла моя мама с таким знакомым выражением лица, которое означает: «Спокойно, только без паники!» — Это и есть твой знаменитый кузен Сэм.

Я что-то буркнул в ответ. Кузен прошел в дом, отпихнув меня в сторону, причем я успел заметить две вещи: а) что он очень маленького роста и б) что он уже довольно давно не мылся.

— Дай-ка я возьму твою куртку, Сэм, — сказал мой папа, который все это время топтался позади меня в прихожей, но гость и его проигнорировал и потопал прямиком на кухню.

Когда мы пришли туда вслед за ним, он стоял и озирался по сторонам, только что не принюхивался, точно какая-нибудь крыса.

— Значит, тут мне теперь придется жить. — Голос у него был сиплый, но удивительно высокий.

Однажды, когда моя мама рассказывала что-то про тетю Гэлакси, Сэмову маму, она назвала Сэма «несчастьем». Я тогда не понял, к чему это она, зато теперь, в кухне, мне это стало совершенно ясно.

Несчастье и есть, несчастье в человеческом облике, неотвратимо надвигающееся несчастье.

Никогда в жизни я не была так рада снова оказаться дома. Я чуть не расплакалась, когда увидела, как Мэтью старается сделать вид, будто рад приезду своего американского кузена, а милый Дэвид улыбается самой любезной, приветливой улыбкой.

Поездка была ужасна. Похороны, встреча с адвокатом, обратный перелет через Атлантику в сопровождении угрюмого подростка, только что перенесшего тяжелую психологическую травму. Я понимала, что с Сэмом придется нелегко, но, по крайней мере, я снова была дома, со своей любимой маленькой семьей. Вместе мы справимся.

Всего неделю назад жизнь была такой простой! Летние каникулы только-только начинались. За долгий учебный год я совсем очумел и теперь предвкушал, как буду валяться по утрам в постели, целый день гулять с ребятами, а по вечерам лениться у телевизора.

И вдруг — здрасьте вам, известие из Америки. Мамина младшая сестра Гэлакси попала в крупную аварию. Сначала нам сообщили, что состояние тяжелое, потом — что она в коме, потом — что она умерла. Мама полетела на похороны.

В принципе, я должен бы горевать по бедной тетушке, но я же никогда ее не видел. Родители говорили о ней очень редко и немного смущенно, вроде как в шутку. По сути, она не занимала ровно никакого места в моей жизни. Судя по тому, что я о ней слышал, Гэлакси была с ба-альшими причудами.

Моя сестра Гейл превратилась в Гэлакси во время церемонии «повторного рождения» на фестивале в Гластонбери. Ей тогда было восемнадцать лет. Она всегда стремилась быть не такой, как все.

Года два спустя она отправилась на каникулы в Америку с компанией длинноволосых приятелей. Приятели вернулись, а она осталась, связавшись с Тодом Стрейнджем, лидер-гитаристом весьма неприятной группы металлистов под названием «666».

После этого мы с Гэлакси довольно долго не общались. Уже после моего замужества, незадолго до рождения Мэтью, она прислала мне открытку, в которой объявляла, что Тод уже в прошлом, теперь она встречается с парнем по имени Тони Лопес. Он владелец ночного клуба. А еще — попробуй угадать! Она ждет ребенка.

Вот так у нас обеих почти одновременно началась семейная жизнь: у меня — в уютном доме в пригороде Лондона, у «тети» Гэлакси (ведь она теперь стала тетей!) — в трейлере, носившемся по всей Америке. Время от времени от нее приходили открытки с обрывками новостей и фотографиями ее сына Сэма. Еще через два года она сообщила, что Тони Лопес ушел из дома, как она выразилась, «чтобы повидать мир и обрести себя». Позднее мы узнали, что он в тюрьме.

Все эти годы мы с сестрой поддерживали между собой связь, но, если уж говорить правду, у нас осталось очень мало общего. Гэлакси жила у себя на Западном побережье Америки и, насколько мы понимали, в довольно сомнительном окружении, а мы жили спокойной, трудовой жизнью в Лондоне.

И тут это ужасное, оглушительное известие!

Я так горевала, что даже сама удивилась. В детстве мы с сестрой не были особенно близки, а когда она выросла такой странной, безответственной, ни в чем не похожей на меня, то стала казаться мне какой-то незнакомкой, которая по чистой случайности родилась в той же семье, что и я.

А теперь я вдруг поняла, что мне будет не хватать сестры со всеми ее причудами. В самолете, по дороге на похороны, мне представлялась не Гэлакси, рок-фанатка с подозрительными приятелями, а маленькая Гейл, которая никак не могла приноровиться к окружающему миру, но считала, что это проблемы вовсе не ее, а окружающего мира. У меня замечательная, дружная семья, и все-таки без этой девочки мне было одиноко.

В Сан-Диего, где она жила в последнее время, меня встретил человек по имени Джеб Дурковиц, который оказался адвокатом Гейл. Он объяснил мне, что возникла непростая ситуация. Сэм, которому только-только исполнилось тринадцать, остался совершенно один на свете. В письме к Дурковицу Гэлакси ясно дала понять: случись с ней что-нибудь, семья Бертон должна о нем позаботиться.

Бедная моя Гейл, бедная Гэлакси! Даже и в смерти она не утратила своего таланта осложнять людям жизнь.

От моего двоюродного братца воняло, но ему это явно было по барабану. Можно подумать, этой вонью он с самого начала давал понять, что его не волнует мнение окружающих.

Он сгорбился на кухонной табуретке и уставился на своих новых родственников темными блестящими глазками-пуговицами.

— Во как, — протянул он. — Мистер и миссис Дэвид Бертон. У себя дома. А также их единственный сыночек Мэтью.

Мне показалось, что его американская речь врастяжку звучит что-то уж слишком презрительно для мальчика в его возрасте.

Я покосился на родителей. Я ждал, что они его одернут, но они стояли себе как ни в чем не бывало и дружно улыбались этому лохматому идиоту, как будто в жизни не видели такого очаровательного ребенка.

В конце концов папа обратился ко мне:

— Может быть, Сэм захочет выпить сока из холодильника.

— Сок — это отстой, — сказал Сэм.

Папа улыбнулся.

— Не стану спорить, — примирительно сказал он.

Очень скоро выяснилось, что для Сэма Лопеса отстоем является абсолютно все.

Осматривать лондонские достопримечательности — отстой. Еда, которую готовит мой папа, — отстой. Наши соседи Пантуччи, которые все вчетвером пришли с ним поздороваться, — отстой. Британское телевидение — полный отстой, особенно когда Сэм обнаружил, что у нас нет кабельного канала. («Всего пять программ? Черт возьми, скажи, что ты пошутил!») Ложиться спать раньше полуночи — отстой, вставать раньше полудня — аналогично.

На второй день это начало меня раздражать.

— Что ж у тебя вся жизнь такая отстойная? — спросил я его за обедом.

Он посмотрел на меня расширенными, потемневшими глазами, и я с опозданием сообразил, что не стоило так разговаривать с человеком, у которого совсем недавно умерла мама.

— Сам удивляюсь, братец, — тихо сказал он. — Спроси чего-нибудь попроще.

Для нас наступили трудные дни. В нашей семье всегда было принято сообща обсуждать проблемы, но Сэм предпочитал замыкаться в себе. Он часами просиживал в своей комнате, слушал музыку через наушники или застывал перед телевизором, тупо уставившись в экран.

Если он все-таки разговаривал, то чаще всего хриплым, злым голосом, от которого уютная атмосфера нашего дома трещала по всем швам. К тому же и выражения у него были не совсем подходящие для мальчика его возраста. Хоть Сэм и не получил хорошего образования, однако по части всяческой ругани он вполне мог считаться круглым отличником.

Но я смотрел на дело так: и недостаток общительности, и вспышки дурного настроения, и сквернословие — все это на самом деле крик боли, призыв о помощи. Долг семьи Бертон — помочь Сэму пережить это тяжелое, темное время.

Пара слов о моих родителях. Постороннему человеку — например, Сэму Лопесу — легко может показаться, что они малость с приветом. Сколько я себя помню, деньги на семью у нас всегда зарабатывала мама. Она работает в агентстве по найму, и от этой работенки у нее чуть не каждый день бывает нервный срыв.

А папа работает на полставки корректором в какой-то юридической фирме, но его настоящее призвание — домашнее хозяйство. Папа занимается этим не так, как другие мужчины — тяп-ляп, лишь бы поскорее отвязаться. Нет, он на самом деле гордится тем, что содержит дом в идеальном порядке. Самый что ни на есть домашний хозяин. Он может целый день потратить на приготовление семейного обеда. У него отдельный день отведен на работу с пылесосом. Он без всякого смущения носит фартук. Посмотришь, как он развешивает выстиранное белье, аккуратно, неторопливо, держа в зубах прищепки, сразу понимаешь — для этого человека семья важнее любой работы или карьеры.

Можно сказать, у меня смешанный вариант так называемой нормальной семьи. Не папа с мамой, а скорее, мапа и пама.

Для меня это лето прошло вовсе не под знаком Сэма Лопеса. Это было время надежды, романтики, тайны, мечты о будущем. Это лето прошло под знаком Марка Крамера.

В школе «Брэдбери Хилл» Марка знали все. Все мальчишки хотели быть такими, как он. Они пытались отращивать длинные развевающиеся волосы, как у него. Носили одежду тех же марок. Некоторые (жалкое зрелище!) подражали его улыбке, копировали его манеру лениво растягивать слова при разговоре.

А девочки? Ну, разумеется, они просто мечтали с ним встречаться.

Может быть, я сама себя обманывала, ведь я всего лишь второй год училась в средней школе, а он был королем шестого низшей ступени[1], но, когда в последнюю неделю учебного года он заговорил со мной в очереди в школьной столовой, мне серьезно показалось, что это что-нибудь да значит. Марк и его приятель Джастин обсуждали новый фильм с Камерон Диас, который собирались посмотреть, а я как раз только что побывала на предварительном просмотре (у меня мама работает в этой сфере), и вот я так это невзначай обронила, что фильм неплохой. Даже почти хороший.

Марк посмотрел на меня в своей обычной мягко-аристократической манере, как будто впервые увидел, и спрашивает, откуда, мол, я столько знаю о фильме, который еще не вышел на экраны. Я объяснила, что у меня мама работает помощником режиссера, занимается подбором артистов. Она даже встречалась пару раз с Камерон Диас на киношных тусовках (между прочим, это правда). Я сказала, знаете, а Камерон на самом деле вполне ничего, нормальная.

— Киношные тусовки, говоришь?

Марк засмеялся, и его приятель тоже засмеялся. Марк сказал, что собирается посмотреть этот фильм в следующую субботу, а я сказала, что была бы не прочь увидеть его еще раз. А он сказал:

— Нормально.

Может быть, я слишком много значения придавала этому взгляду, этому его «нормально», но в тот момент мне все казалось совершенно ясным. Между нами возникла какая-то магия, какая-то тайна, и слова тут были ни к чему. Мне предстоит свидание с Марком Крамером, свидание, которое он ухитрился мне назначить так, чтобы Джастин ничего не понял.

Для меня это было громадное событие. Обычно я делилась любыми секретами со своими лучшими подругами, Чарли и Заей, но на этот раз все было по-другому. Они станут надо мной смеяться или еще, чего доброго, позавидуют.

Вот уж что мне сейчас совсем ни к чему.

Летние каникулы в разгаре, а мне уже кажется, что в моей жизни больше никогда не будет ничего хорошего, простого и нормального. Пока мы жили втроем — мама, папа и я, — все у нас было ясно и понятно. Как во всякой семье, случалось, мы и ругались, и ссорились — всякое бывало, но мы так хорошо знали друг друга, что инстинктивно находили верный путь к примирению. Мы чувствовали, когда нужно поговорить, а когда лучше промолчать, когда следует попросить прощения — ну, как это обычно бывает у родителей с детьми.

Но когда вместо троих нас стало четверо, причем новенький нес в себе столько злости и горечи, сколько не наберется во всех остальных вместе взятых, равновесие рассыпалось в прах. Я то и дело слышал, как мама с папой перешептываются, потихоньку обсуждая Сэма. Их улыбки сделались неискренними. Похоже, все их мысли и разговоры вращались исключительно вокруг моего двоюродного брата и его попыток приспособиться к новой жизни без матери.

Рядом с этой огромной страшной трагедией мои повседневные проблемы вдруг начали казаться мелкими и незначительными.

А Сэм получил весьма ценный урок: оказывается, став сиротой, обретаешь власть над окружающими. Лучший способ справиться с болью — передать ее другим. В присутствии моих родителей двоюродный братец угрюмо молчал. А как только мы оказывались одни, он принимался доводить меня.

Однажды мы сидели у телевизора, и Сэм увидел в окно, как папа моет машину перед крыльцом.

— Что такое с этим типом? — пробормотал он себе под нос, но так, чтобы я услышал.

Я сделал ошибку — ответил ему.

— Ты про моего папу?

— Вечно что-то чистит, прибирает, подметает. У него что, проблемы с психикой?

Я вперился взглядом в экран, изо всех сил стараясь не дать ему втянуть меня в ссору.

Сэм повернулся ко мне:

— Ты веришь в переселение душ?

Я пожал плечами.

— Я тут подумал: может, твой папка в прошлой жизни был дворецким? Или судомойкой…

Я стиснул зубы и промолчал.

— А вот мой папка даже не знает, что такое уборка, — неожиданно заявил Сэм. — Он такой классный, я даже не могу тебе о нем рассказать. Тебя от одного рассказа сдует на фиг. Твои мозги не смогут этого вместить.

Я молча смотрел прямо перед собой.

— Ты не поверишь, как мы с ним веселились, — хмыкнул Сэм и покачал головой. — Да-а, вот он-то настоящий отец, ясно тебе?

Я молча встал, вышел из комнаты, потом из дома и подошел к папе. Я не так уж обожаю мыть машину, но только таким способом я мог показать Сэму, как я отношусь к своему отцу.

— У меня уже нет сил это терпеть, — сказал я папе.

— Он успокоится, когда начнет ходить в школу.

Я застонал:

— Неужели он будет учиться со мной в одном классе? Пап, это будет просто кошмар!

Папа окинул взглядом машину, держа губку в руке, и произнес слова, от которых у меня каждый раз падало сердце:

— Возможно, пора познакомить Сэма с твоими друзьями.