Читаем Офисные крысы онлайн бесплатно

Я хочу искренне поблагодарить Джейка Морриссея, моего редактора, и Нэн Грэхем из «Скрайбнера» за то, что они держат свои обещания (пока).

И Чака Веррилла, моего агента, за то, что спас меня от забвения.

И Джил Поп и Робина Стайерса за их советы и поддержку.

Роскошная обстановка сверкает серебром полированных хромированных деталей, блестит черным и белым. Мы находимся в дорогом ресторане в центре города, и я повсюду вижу свое отражение — на стенах, на полу, в тарелках и блюдах, даже в глазах обслуги. Передо мной запеченная в гриле меч-рыба с картошкой за двадцать пять долларов, девятидолларовый креветочный салат, в котором всего лишь четыре креветки — в этом кичливом месте следят за тем, чтобы у них не были выколоты глаза-бусинки. Нас около пятидесяти. Мы рассажены за длинные прямоугольные столы по пятнадцать человек. Вилли Листер сидит прямо напротив меня, вливая в себя белое вино бокал за бокалом. Его широкий покатый лоб блестит от пота.

Внезапно от стола для важных персон доносится стук вилки по тарелке, призывающий к тишине. Нэп Хотчкис (женщина с бесконечно длинными ногами, но с лицом и ушами гончей) встает и произносит тост, держа в руке сплошь исписанный блокнот марки «Филофакс», который кажется продолжением ее левой кисти.

— Давайте все выпьем за Джеки и пожелаем ей море удачи, — говорит она.

Мы поднимаем наши бокалы:

— Удачи, Джеки. Море удачи.

Чуть позже Байрон Пул, художественный редактор, и один из его гермафродитных помощников, перемазавшиеся губной помадой, надевают парики. Они, сильно фальшивя, поют песню из «Белого Рождества» — любимого фильма Джеки Вутен.

— Который из них изображает Розмари Клуни[1], а который — Вирджинию Майо? — шепотом спрашиваю я Вилли.

— Ты имеешь в виду Веру-Элен, — также шепотом отвечает мне Вилли. Он прав.

Подают кофе и десерт. Во главе «важного» стола поднимается, пьяно покачиваясь, Бетси Батлер, поправляет на переносице семисотдолларовые очки и стучит ложечкой по бокалу. Стоящий в зале гул переходит в сдержанные покашливания.

— Как все вы знаете, — произносит наша заместитель главного редактора, — это последний день Джеки Вутен с нами… она переходит в более престижное, но, надеюсь, не лучшее место…

Спич продолжается, слушать это невыносимо, но я просто впитываю каждое слово. Джеки Вутен повысили, сильно повысили, переведя с должности помощника редактора «Ит» на должность старшего редактора «Ши»: это как если бы пятиклассника перевели сразу в выпускной класс. Такой прыжок, в стиле Боба Бимона[2], заставляет меня ощущать себя полным ничтожеством. Бетси продолжает: Джеки, мол, была этим, Джеки сделала то, она так много значит для нас… бла-бла-бла.

— Вот, Джеки, мы тут все скинулись и решили сделать тебе прощальный подарок…

Джеки поднимается и принимает из рук Бетси небольшую коробочку, обтянутую светло-синей тканью.

Джеки проработала с Вилли Листером почти пять лет. Все это время они просидели друг напротив друга — на расстоянии плевка. Наша коллега худая, как швабра, и губы у нее едва видны. Она училась в Маунт-Холиок[3], и ее отец был известным педиатром, которого я, судя по тому, что о нем говорили, не подпустил бы ни к одному ребенку ближе чем на десять шагов.

Джеки тридцать один год, и ее карьера на взлете. Мы с Вилли остаемся позади глотать пыль, пропахшую ароматом ее «Шанели».

Она говорит, что очень хотелось бы поблагодарить нас каждого в отдельности, но время не позволяет ей сделать это. Время позволяет ей, тем не менее, поблагодарить каждую особо важную персону: Регину, Бетси, Байрона и прочих. Она открывает коробку — там лежит золотая настольная табличка от Тиффани: «ДЖЕКИ ВУТЕН, СТАРШИЙ РЕДАКТОР…» Черт возьми! Этот сувенир стоит более пятисот баксов.

— Какая прелесть! — произносит виновница торжества взволнованным мелодраматическим голосом, который наводит на мысль, что даже если ей это и нравится, то нравится не очень.

У меня нет ничего, что стоило бы дороже пятисот долларов, разве что только квартира, в которой живу.

Официальная часть завершается. Люди подсаживаются за чужие столы или сидят развалившись на стульях, сытые и утомившиеся.

Красотка Марджори Миллет совершенно одна тихонько выскальзывает в двери, и я думаю, что стоило бы последовать за ней, но мне не хочется. Или, может быть, хочется.

— Я буду скучать по тебе, Зэки, — говорит Джеки, когда подходит попрощаться.

Я отвечаю, что тоже буду скучать по ней и что было здорово работать вместе.

— Тебя ждут великие дела, — добавляю я если уж не совсем надломленным, то сильно расстроенным голосом.

Тем не менее я предлагаю ей иногда встречаться за ланчем, на что получаю утвердительный кивок. Прощальные объятия лишь подтверждают мои догадки, что Джеки Вутен на ощупь — настоящий скелет.

На следующий день мы сидим с Вилли в офисе… Я занял место напротив Вилли за бывшим столом Джеки. На нем теперь ничего нет: ни маленького круглого зеркала, в которое она смотрелась каждые полчаса, проверяя свой макияж, ни всегда до блеска начищенной серебряной вазы, в которую она смотрелась каждые пять минут, поправляя прическу.

— Уже известно, кто будет вместо нее? — спрашиваю я Вилли.

— Один парень по имени Марк Ларкин… Я думаю, он из «Ши».

— Марк Ларкин? Мне это имя ничего не говорит.

К нам заходит Чарлз, сотрудник художественного отдела — высокое бледное бесполое существо. В руках у него конверт из манильской бумаги форматом десять на тринадцать дюймов. Нам полагается открыть его, бросить туда несколько долларов за подарок от «Тиффани», поставить галочки напротив наших имен и передать конверт следующим. Когда конверт доходит до нас, он уже прилично набит.

— Без Джеки все здесь будет по-другому, — говорит Вилли и тискает конверт, словно пухлого смеющегося младенца. — Надеюсь, я смогу поладить с этим парнем, Марком Ларкином.

У Вилли чистые голубые глаза, прямые светлые волосы до плеч и открытое волевое лицо. Похоже, он на самом деле хочет поладить с этим Марком Ларкином, кем бы тот ни оказался.

Я беру конверт и открываю красную застежку. — Как ты смотришь на то, чтобы пообедать сегодня в городе? — спрашиваю я Вилли.

— Пообедать было бы здорово. И новый галстук купить не помешает.

Я осматриваю ассорти из пятерок, десяток и двадцаток, потом вытаскиваю две десятки, кладу их в карман, отмечаю свое имя на конверте и передаю его Вилли. Он забирает такую же сумму и застегивает красный замок.

— Ты знаешь, мне вообще-то никогда не нравилась Джеки, — подытоживает Вилли.

— Не знал. Мне тоже.

Я, Захарий Арлен Пост, родился и вырос в Ойстер-Бей, тихом городке на северном побережье Лонг-Айленда. Гэтсби и Ник Карауэй проводили лето в Уэст-Эгге, Том и Дейзи Бьюкенены — в более престижном Ист-Эгге. Ойстер-Бей невелик и не делится на западный и восточный, а в социальном отношении он, позволю себе так сказать, дыра дырой.

Я вырос в величественном трехэтажном особняке — джорджийском «бегемоте» (между прочим, когда-то в нем жил кузен Резерфорда Б. Хейса). Дом высоко взгромоздился на гребень изрезанной скалы и, словно неустанный часовой, осматривал спокойный залив с очертаниями буйвола. В любой из многочисленных комнат вы могли слышать ритмичный напев волн, накатывающих на берег и откатывающихся назад, словно перышком щекотали цимбалы, а иногда — пронзительный вой урагана. В яхтенные сезоны вода полыхала красным, синим, желтым и оранжевым цветами от вздымавшихся парусов, которые метались и танцевали в искрящемся море. Дом окружали семь акров идеально ухоженного сада. Азалии, ирисы, сирень, подсолнухи и циннии цвели каждую весну и лето, а сикоморы и вязы разбивали поместье на чередующиеся, словно поля доски для игры в нарды, полосы солнечного света и тени, которые бежали вниз по скалам до самого моря извивающимися зигзагами. Арлен — это девичья фамилия моей матери; она из рода Арленов Род-Айленда, пришедшего сюда в семнадцатом веке и быстро обогатившегося на недвижимости, а затем и на стали.

Мой отец, Р. Д. (Робертсон Джеймс) Пост — блестящий, но темпераментный (то есть психически неуравновешенный) архитектор, который проектировал летние дома для нуворишей всего побережья — от штата Мэн с полуостровом Кейп-Код до Флориды-Кис. Если вам доводилось проезжать через Кеннебанкпорт в штате Мэн или Неаполь во Флориде, вы, несомненно, видели его работы, лучшие из которых были выполнены в пятидесятых годах.

Монография о моем отце, опубликованная в середине семидесятых, утверждает, что несколько из его наиболее блестящих проектов так и не были реализованы из-за того, что у него часто возникали отношения сексуального характера с дочерьми людей, которые платили ему. Некоторые из тех девочек были пятнадцатилетними.

Ему было пятьдесят пять, когда я родился, а умер он, когда мне было лет десять-одиннадцать. У меня нет ни братьев, ни сестер.

Моя мать проживает сейчас в Палм-Бич. Она прожигала жизнь, покупая дорогую одежду и ювелирные украшения, наслаждаясь пирушками, разъезжая на каре для гольфа с эмблемой «мерседеса», посещая аукционы и выставки собак и играя в бридж (преимущественно в его вариант с ответственным вистом). Я слышал, что она сделала уже четвертую подтяжку лица и встречается с каким-то греческим плейбоем, племянником магната, разбогатевшего на производстве сыра «Фета». Мы с ней не общаемся. У нее шесть афганских гончих, и все деньги отойдут им, когда она умрет.

Я посещал ныне не существующую школу-интернат в Оук-Парке штата Иллинойс, точную копию английского Винчестерского колледжа, изучал там латынь и греческий, читал Маколея, Берка, Карлайла и Пеписа и был капитаном нашей команды по дебатам. Я много читал и иногда переводил Овидия, Расина, Вергилия, Плиния и Ливия и даже получил какой-то приз за перевод ранних сатир Плавта.

Учился в Колгейте, затем прослушал курс в Ливерпульском университете и закончил свое образование в Беркли.

Я занимался спортом и убежден до сих пор, что, если бы не костная шпора на левом колене, я мог бы стать профессиональным футболистом.

Мой приятель по Колгейту получил работу в «Ньюсуик» и перетащил меня туда заниматься писательским делом, исследовательской работой и немного редакторской. Так незаметно пролетел год, и я подал заявление о приеме на работу в корпорацию «Версаль паблишинг» на замещение вакансии, которую ожидал все это время.

Я начал работу в «Хиэ», ежемесячном журнале с вековой историей, освещающем вопросы архитектуры и дизайна интерьеров. Я полагаю, что имя моего отца, Р. Д. Поста (я упомянул этот пикантный факт на собеседовании), помогло мне получить место помощника редактора.

Спустя полтора года, будучи редакционным сотрудником журнала «Зест», я узнал, что освободилось место помощника редактора в «Ит». Я подал заявку, организовал обед с выпивкой и флиртом для Реганы Тернбул и Бетси Батлер в кафе на Пятьдесят первой и получил место. Через год я уже был заместителем редактора.

Ну хорошо, а теперь правду.

Мое настоящее имя — Ален Захарий Пост, но монограмма «ЗАП» была так притягательна для озадаченного прыщами приверженца классического рока, комиксов «Зеленый фонарик» и пения йодлем, что в пятнадцатилетием возрасте я стал «перебежчиком». Я так и не поменял имя официально, но имя Захарий Ален Пост стоит на моих водительских правах и на всех банковских счетах (на всех двух).

Мою мать зовут Салли, ее девичья фамилия — Хаггинс. Она работает бухгалтером на швейной фабрике и в настоящее время проживает одна в Куинсе, в рыжем доме с видом на автостраду Бруклин — Куинс. На доме прикреплена огромная реклама: ломтик белого хлеба, поджаренный до золотисто-коричневого цвета, выпрыгивает из хромированного тостера. Реклама раскинулась на восемь этажей, хотя компания, выпускавшая эти тостеры, прекратила свое существование более тридцати лет назад. Окно спальни матери находится как раз на хлебной корке. Так что, как бы то ни было, когда я говорил о пирушках, я не совсем врал.

Она читает «Соуп опера дайджест», смотрит сериал «Она написала убийство» и приобретает хлам, предлагаемый телемагазинами.

Мой отец все еще жив. (Мои родители в разводе.) Со своим братом Джимми он владеет двумя магазинами на Лонг-Айленде, торгующими принадлежностями для бассейнов «Мокрые парни I и II». (Они продают хлор, купальные костюмы, надувные плоты, автокамеры, фумигаторы, лестницы для бассейнов, пляжные полотенца, большие мешки репеллента «Фрогэвей», улавливатели для водорослей и прочее. Зимой же еле сводят концы с концами, перебиваясь продажей лопат и санок.) Отца зовут Боб Пост; он ходит в белых туфлях, синих брюках, куртке «Нью-Йорк Айлендерс» и бейсболке «Метрополитен». Он женился повторно шесть лет назад. Его жена Шейла работает администратором в салоне красоты Роквилл-Центра, познакомились они в баре кегельбана. От него иногда попахивает хлоркой, а от нее — лаком для волос, и, когда они вместе, от них исходит не очень-то приятный букет.

Я никогда не играл в гольф. Даже в минигольф.

Я вырос в Массапикуа, недалеко от железнодорожной станции. Я делил первый этаж с моей младшей сестрой (она теперь физиотерапевт, живет в Хьюстоне и помолвлена с таким же, как она, физиотерапевтом). В нашем доме были гостиная, спальня родителей наверху, кухня и прилегающая к ней столовая. Повсюду воняло выхлопными газами, поэтому трава на маленькой лужайке за домом росла чахлой и коричневой.

Наш сосед, который дарил мне игрушки «Йо-йо» и угощал батончиками «Слинкис», оказался правой рукой главы криминального клана Геновизи и был найден мертвым на заднем сиденье своего автомобиля «Линкольн континентал».

Люди, которые родились в Массапикуа и Массапикуа-Парке, отчаянно стремились уехать оттуда, сбежать в какой-нибудь город, название которого они смогли бы произносить правильно. (Я никогда не был в Ойстер-Бей, и моя мать называет его Эрстер-Бэй, как Эд Нортон в фильме «Новобрачные».)

Когда я был ребенком, отец водил коричневую «импалу». Теперь у него синий «катлас». Синий, под цвет воды в бассейне.

У нас не было бассейна. «Сапожник без сапог», — частенько иронизировал отец. У нас была только круглая ванна, которую наполняли водой с помощью резинового шланга и прятали в подвале до конца года, пока подвал не покрывался плесенью и серо-коричневыми грязными разводами.

Мои родители, как бы то ни было, честные и благородные люди, и я регулярно с ними общаюсь. Но, если кто-нибудь из них зашел бы ко мне на работу, я, страшно даже подумать, начал бы гоняться за ним, скажем, с подвернувшимися под руку ножницами или дыроколом с намерением убить на месте.

Они очень мною гордятся.