Читаем ПП. Благие намерения (СИ) онлайн бесплатно

Эта ночь… ну совершенно не была особенной! Так себе — среднестатистическая, лишенная романтического сияния полной луны или хотя бы космического безумия необычайно ярких звезд. В такие ночи даже у самых заядлых безумцев не бывает обострений, и ни один уважающий себя режиссер не выберет подобное время суток в качестве декораций для особо эмоционального эпизода. Ни тумана, ни дождя, ни воющей метели — только затянутое чернильными тучами небо. Ску-ко-ти-ща.

Этой ночью на Одесский автовокзал прибыл человек. Казалось бы, ничего необычного — высокий, темноволосый, привлекательный. Такие толпами ходят по улицам Незалежной, и никому не приходит в голову смотреть им вслед с недоумением и опаской, однако данный пришелец вызывал у прохожих именно такую реакцию. А все из-за красных от недосыпа глаз с настолько темными мешками под ними, что молодой мужчина казался рахитичной пародией на панду — или «нищим студентом» экстра уровня, из тех, кто не спит ночами, пытаясь преодолеть безжалостную бюрократическую машину отечественной системы образования. Но дело даже не в интенсивности красок. Из этих глаз на сотни метров вокруг рассыпались искры Паранойи. Именно так, с большой буквы, ибо даже хрестоматийная подозрительность сотрудников различных спецслужб мира не шла ни в какое сравнение с тем, что сотрясало все естество парня от кончиков шоколадно-каштановых волос до пальцев на обутых в поношенные замшевые башмаки ногах.

Он не останавливался ни на секунду. Канатная[1] ложилась под его путаный шаг с некоей обреченностью, словно само время не желало идти по одному пути с этим безумцем и безжалостно проглатывало секунды, приближая конец гонки. Он никогда раньше не был в Одессе, и о цели своего дикого вояжа имел весьма смутное представление, но в данный момент у него попросту не было иного выхода. Отчаянье и неистовая, свирепая искра непонятной надежды служили беглецу путеводной звездой, приведшей наконец несчастного под сень огненно-оранжевых, украшенных затейливыми вензелями букв «ПП» над массивными двустворчатыми дверями черного дерева. Немного помедлив, словно собирая воедино оставшиеся крохи сил, незнакомец протянул руку к дверному молотку в форме головы Медузы Горгоны и простучал особую комбинацию, на правильность которой была вся надежда. И она не замедлила оправдаться — двери бесшумно распахнулись, и высокая фигура в длинном бордовом халате с потертой золотистой окантовкой грозно спросила неожиданно въедливым голосом:

— Кому не спится в ночь глухую? Гражданин, вы озверели, что ли? Да что вы вцепились в колотушку, как клещ — дверь не казенная, а нервы не железные! Чего надо?

— Убежище, — едва успел пробормотать беглец, когда последние силы наконец покинули измученное тело, и он тяжелым мешком осел на ступени крыльца, успев только услышать, как откуда-то из глубины дома донесся женский крик: «Айгу[2], бедный мальчик!».

Эх, тяжела и неказиста жизнь народного лингвиста! И пусть только кто-нибудь попробует заявить, что учиться на филолога — халява. Лично найду и бесстыжие зенки чайной ложкой повыколупываю, ибо тяжесть труда нашего — ни в сказке сказать, ни пером описать, только в устной форме и исключительно матерных выражениях. В общем, в реалиях а-приори гадкой студенческой жизни болезненные пробуждения в семь утра к первой паре являются обычным делом, и сегодняшнее не стало для меня исключением. И все бы ничего, да только легла я в четыре утра — сначала полночи переписывала конспекты по сравнительной лексикологии (это ж надо было, свалиться на две недели с ангиной на пороге экзаменов и отложить все на последний день!), а после судорожно пыталась выучить их. Изначально бесперспективная затея закончилась приступом жесточайшей мигрени и капитальным недосыпом. И все равно мое пробуждение могло бы быть не таким ошеломляющим, если бы его производил, пусть и самый омерзительный, но обыкновенный будильник, который можно просто выключить. Но — нет в мире совершенства!

— Good morning, starshine,

The Earth says: «Hello!» — доносилось со всех сторон нестройное пение, вбуравливаясь в мозг шестидюймовым шурупом. Неплохая (в принципе) песня, разложенная на три предельно высоких голоса с периодическим вмешательством медвежьего баса, производила незабываемое впечатление — от нее хотелось забиться в нору и тихонечко подвывать о своей нелегкой доле. Даже две подушки, спешно наброшенные на голову, не спасали от разрушительного воздействия безжалостно искаженной мелодии на сладкий утренний сон, так что хочешь не хочешь, а вставать пришлось. Не открывая глаз, я схватила обе подушки и с силой запустила в разные стороны, и, судя по глухому шлепку и недовольным взвизгам, в один из источников какофонии таки попала. Посчитав на этом свою маленькую месть свершенной, я с чувством выполненного долга откинула одеяло и чебурахнулась на пол, предусмотрительно устланный фиолетовым ковром с таким длинным ворсом, что издалека он казался комком фантастических водорослей. Сзади послышался тихий шорох ткани и мягкое металлическое позвякивание — кровать самозастилалась, мелкими крючками буквально сдирая с матраса простыню, на смену которой уже ползла новая. Голубенькая. В розовую ромашку.

— Издеваешься? — с тонким намеком спросила я у кровати, но та лишь продолжила свое черное дело, мол, не я решаю, и вообще мое дело десятое. И нечего тут приставать к честной мебели. Что поделать, семейная аура дома По-Плам впитывалась во все, наделяя и без того волшебные вещи собственным (временами довольно зловредным) характером. Хотя в случае кровати это не совсем справедливо, она изначально была довольно…своеобразной. Когда пять лет назад этот «хит продаж» («Самозастилающаяся кровать! Уникальный дизайн! Потребление — одна капля[3] в год!») с резной спинкой и гнутыми ножками красного дерева только появился в моей спальне, я на радостях решила тут же его опробовать. Вот тут-то и обнаружился «производственный брак», как его назвали бледные от стыда мастера, когда разгневанные тетушки вызвали их на место происшествия. Никаких положений хозяина, кроме горизонтального, кровать принципиально не признавала, и ложиться на нее можно было только двумя способами — падать плашмя и запрыгивать, как на батут. Во всех остальных случаях хрупкие на вид крючки вцеплялись в хозяина мертвой хваткой, насильно укладывали и…пеленали. Как ребенка, да так добротно, что самостоятельно выбраться невозможно. В общем, именно это и произошло в тот роковой первый день. Каково же было удивление тетушек, когда, в ответ на предложение мастеров бесплатно изъять бракованный предмет мебели и заменить на исправный, я вцепилась в спинку кровати и заявила: «Только через мой труп!».

Отчаявшись найти в этом мире хоть толику справедливости, я со стоном поднялась и, путаясь в длинной ночной рубашке, пошлепала в ванную. Бронзовое зеркало над раковиной лишь горестно вздохнуло, узрев мою опухшую от недосыпа мордашку и всклокоченные волосы.

— Тебя еще не хватало, — мрачно буркнула я в ответ, засовывая в рот зубную щетку и судорожно распутывая пальцами темно-каштановые кудряшки, за что удостоилась еще одного вздоха, на этот раз укоризненного, и выдвижной ящик под раковиной выплюнул мне в руку расческу.

— Ладно, уговорили.

Зеркало довольно хмыкнуло, а я, с трудом раздирая намертво спутавшиеся за ночь волосы, стала ждать «вторую часть Марлезонского балета». Послышалось хлопанье крыльев, и взору предстал один из виновников моего феерического пробуждения — Лютик. Покрепче уцепившись коготками за вешалку для полотенец, летучий мыш сверкнул черными бусинками глаз и проти-ивненько пожелал:

— С добрым утром, Дианочка!

— Кыш, нечисть! — в нахала полетела баночка крема для ног, от которой тот с легкостью увернулся. Судя по подозрительно распухшему уху и слегка помятому крылу, именно его мне удалось присандалить подушкой, так что теперь мыш был очень бдителен.

— Злая ты, Даянира, как вомпер.

— А то у тебя, гляжу, доброта аж из зубов лезет, — парировала я, без особой надежды дергая застрявшую в колтунах расческу, — Где остальные оболтусы?

— Это кто тут оболтус? — через порог ванной, бережно придерживая свисающее пузико, шагнул Нафиус. Негодования в полуметровом рыжем брауни[4] хватило бы на великана, даже идеально круглые уши торчали как-то воинственно, — Вот поганка, никакой благодарности! Учишь вас дисциплине, учишь, а толку — пшик!

— Изыди, подлый дух побудки! — феерический полет лака для ногтей цвета «сирень в глубоком обмороке», как выразилась однажды тетушка Плам, был бесславно прерван пухлой ручкой наглого ирландского духа. Нисколько не обидевшись, Нафиус достал из угла маленькую стремянку, ловко взобрался по ней и, решительно выдернув расческу из полоумного гнезда моих кудряшек, достал свой костяной гребень и принялся тщательно расчесывать каждую прядку. Мне оставалось только сидеть и тихонько попискивать, когда брауни вступал в бой с особо упрямыми колтунами. В ванную, тщательно притворяясь ветошью, под шумок прокрались Веник и Мусик.

— О! — обрадовалась я, — Явились! Хор Турецкого с хутора Пятницкого!

Наглые мыши синхронно фыркнули и пристроились рядом с Лютиком, изображая кожистыми крылышками священный трепет перед моим гневом. Я в ответ оскалилась, за что получила гребнем по макушке.

— А будешь такая злая, ничего не расскажем! — «тонко» намекнул Нафиус.

— Чего не расскажете? — навострила уши я, мгновенно забыв о сне и праведной мести. Правильно говорит тетушка По — любопытство родилось раньше меня.

— Ничего! — радостно оскалился Мусик.

— Абсолютно! — подхватил Веник.

— Совершенно! — авторитетно завершил Лютик.

— Ну пожа-а-алуйста! — взмолилась я и противно завыла на одной ноте.

Первым не выдержал Нафиус.

— Да пришелец у нас! Ночью явился, в дверь постучал — как дурак, в человечью — да так на крыльце и грохнулся. Матильда говорит, от истощения. Уже час как в себя пришел, на втором этаже сидят, беседуют.

— Беженец, что ли? — любопытства как-то резко поубавилось. В дом По-Плам часто приходят те, кому нужно переждать бурю. Как правило, это замужние ведьмы, сбежавшие от темпераментного нрава своих демонических мужей или летящие на крыльях скандала и гордости. В любом случае, общение с ними так же приятно, как медовое переедание, и в течение трех-четырех дней барышни покидают гостеприимное убежище под сенью огненно-оранжевых букв «ПП». Встречаются, конечно, и более занятные экземпляры, но в общем и целом — тоска зеленая.

— Что беженец — это и козе понятно, — брауни наконец закончил возиться с моими волосами и спрятал гребень в нагрудный карман необъятного зеленого жилета, — А еще он — клиент.

— Шутишь! — пораженно выдохнула я (для справки: клиент — это серьезно), — Что, и проверка была?

— Агась! — радостно разулыбался Мусик.

— И меня не разбудили?!Что, и «родинку» делали? — ой, аж голос от благоговения осип. Проверка на «вшивость» — зрелище незабываемое, но не для слабонервных.

— Разбудишь тебя, как же… И «дубовую ногу», и «танцующий шкаф», и даже… — летучий мышь сделал театральную паузу, подчеркивая важность момента, — «бордель миссмистера По»!

— И я все пропустила! — в отчаянии взвыла я, проклиная бессонную ночь, конспекты, университет и падлу Кистецкого, из-за которого я так мучилась и проспала все самое интересное, — А он что?

— Все еще здесь, и настроен серьезно, — понимающий Нафиус даже щеки надул, словно это была его личная заслуга, — Однако, силен парень! Позеленел слегка, а так ничего, держится молодцом. Видать, совсем приперло.

— Что же ему нужно? — размышляла я вслух, судорожно натягивая темные джинсы и свитер цвета индиго, — Уууу, так интересно, что сейчас нос в узел завяжется!

— Да ты погоди, стрекоза! — брауни даже за штанину меня подергал, чтобы привлечь внимание, — Это же не самое главное!

Я перестала скакать на месте и обратилась в слух.

— Запашок от него… — многозначительно протянул Наф, — звериный.

Я взвизгнула и, проскользнув мимо цепких механических рук амортизационной зоны, выскочила на лестницу. С третьего на второй этаж ведет самый длинный лестничный пролет в доме (а иногда мне казалось, что и во всем городе), так что спускалась я, перепрыгивая через ступеньки, и даже окрик брауни: «Стой, сумасшедшая, обувь забыла!» не мог меня остановить.

Оборотень! Настоящий, живой оборотень — и в доме По-Плам!

Уууууупс!

Вот правильно говорят: поспешишь — людей насмешишь. И считать бы мне подбородком все восемьдесят четыре ступеньки винтовой лестницы, если бы не отточенная годами практики реакция «ам-зоны» — меня мягко и ненавязчиво схватили за «шкирку» и не выпустили до тех пор, пока не убедились, что все части тела на месте, джинсы не мятые, а на свитере нет чужеродных ворсинок.

— Данька! — Нафиус высунул голову в дверной проем и, почти не целясь, запустил в меня берцами. С учетом количества наклепок на обувке — пару дюймов в сторону, и дело могло закончиться трагично.

— Спасибо, Наф! — не осталась я в долгу и широко ухмыльнулась, увидев брезгливую гримасу брауни в ответ на ненавистное прозвище.

— К теткам сейчас не ходи! — пискнул откуда-то сверху Лютик, — До вечера все равно ничего не расскажут, еще и пинком погонят. И вообще, у кого-то сегодня экзамен!

— Да помню я!

Вихрем влетев на кухню, я затолкала в себя душистую стопку свежеприготовленных вафель и наскоро зашнуровала берцы. На этот раз спускалась не в пример медленнее и аккуратнее, так что обошлось без приключений. Несмотря на предупреждение Лютика, все-таки заглянула мельком в гостиную на втором этаже и, нагло состроив дурочку, пожелала всем присутствующим:

— Доброго вам утречка!

Тетушки сидели в креслах по обе стороны камина. Маленькая и кругленькая Матильда Плам рассеянно перебирала пальцами свои роскошные темно-русые волосы, что являлось верным признаком озабоченности. Но, когда ее голубые глаза наткнулись на меня, в них загорелись такие чертенята, что у меня отлегло от сердца.