Читаем Не умирать в Венеции онлайн бесплатно

Не умирать в Венеции

Эротическая поэма-триллер

Здесь, где столько

пролито семени, слез восторга

и вина, в переулке земного рая

вечером я стою, вбирая

сильно скукожившейся резиной

легких чистый осеннее-зимний,

розовый от черепичных кровель

местный воздух, которым вдоволь

не надышишься, особенно напоследок!

пахнущий освобождением клеток

от времени.

Когда она рядом со мной, ничто не имеет значения. Наш рейс задержали на полчаса, но опоздание мало тяготит меня. Сейчас она сидит, в полуобороте отвернувшись к зрачку иллюминатора, и я могу исподволь любоваться ее коротко стриженным затылком (грубый вельвет) и ушком (бархат). Вообще-то сиденье у окна – мое любимое. Только ей позволяю занять его вместо меня. Так я получаю возможность наблюдать сразу и за пролетающей мимо сахарной ватой облаков, и за малейшими движениями девочки. Она чувствует мой взгляд и поворачивается ко мне. На губах – хитрая улыбка, которую я не могу не поцеловать.

Лететь совсем близко – и пары часов не пройдет, как мы окажемся в Венеции.

Турбины утробно заурчали, и где-то в позвоночнике отозвалось движение складывающихся шасси – она крепче вцепляется в мою руку. Чтобы через две минуты ослабить хватку и перейти к нежностям, которые – ей это слишком хорошо известно – имеют на меня особое воздействие. Ее рука накрывает мою, а один особо дерзкий пальчик игриво скользит между между моими указательным и средним. Вся надежда на то, что сосед справа достаточно увлечен своим чтивом (то ли о достижении просветления, то ли о том, как стать миллионером за сто дней), чтобы замечать наш недвусмысленный флирт.

И без того каждый раз, когда мы оказываемся с ней на людях, меня не покидает параноидальное ощущение, будто все пристально изучают нас. «Конечно, – подкалывает она, – мы же так классно смотримся вместе!» Не поспоришь. Пусть моя внешность далека от конвенциональных стандартов красоты: чего стоит один конопатый нос картошкой… А она, самая прекрасная на свете девочка моя, страдает от чужой критики: мол, при таких ногах стоило бы носить юбки в пол и не отсвечивать, да и пора бы соответствовать возрасту, быть (цитируя вполне конкретный источник претензий) «ухоженней» – и порой начинает верить в эти бредни… Всё равно вместе мы излучаем безусловное счастье, которое перерождается в красоту в глазах смотрящего, а красоту отрицать невозможно. «Ты красивая», – эти слова мне не лень повторять пятьдесят раз на дню и видеть, как расцветает любимая. Я шепчу ей их на ушко и сейчас.

В полете не кормят – такова цена авиалоукостера. Впрочем, в ее присутствии голод почти не беспокоит меня. Терзает другая жажда – ее тепла, ее тела, ее улыбки. «Я маньяк, да?» – псевдозастенчиво спрашивает она, продолжая ласкать ложбинку между моими пальцами. «Еще какой», – заверяю я, усмиряя ее ладонь своей. «Так здорово, что мы наконец вырвались вдвоем куда-то! Ты же знаешь, как я хочу быть твоим гидом, показать тебе все-все уголки города!» «Хи-хи, ну ты же понимаешь, чьи уголки я с особым удовольствием исследую…» – дразнит она, высунув на секунду язык и совершив им пару изобретательных кругов. Делаю круглые глаза и аккуратно киваю на соседа, опасаясь повышенного интереса со стороны. Она снова хихикает и тянется к своему рюкзачку за питательным бананом. Теперь-то – пока мы по очереди откусываем от спелого фрукта – постороннее внимание нам точно обеспечено.

– Сегодня мне снова снилось, будто я умею летать. Так невероятно легко это – отталкиваюсь от земли одной ногой – и парю, парю над головами людей, поднимаюсь где-то до уровня девятого этажа. Даже какая-то погоня, преследование – ну, знаешь, обычный параноидальный сюжет в моих снах – не затмевают этого счастья от полета.

– А мне всё бесконечные серые панельки снились, и будто плыву я мимо них по быстрой реке в какую-то глушь, и нет этой серости конца и края… Вот всегда такая ерунда!

– Ну, видишь, ты смогла-таки уплыть оттуда, детка.

Она достает потертый айпод и предлагает мне второй наушник – максимально доверительный, интимный жест. В наушнике, конечно же, он – ее кумир. Томно стонет нам в уши под аккомпанемент умирающего саксофона. Ее губы беззвучно воспроизводят в такт: «What's it like inside your tambourine?» – и растягиваются в ослепительной улыбке. Я целую ее, чувствуя прохладу чуть влажных губ и юркий язычок за рядом перламутра. Она поддается, но почти сразу застенчиво отстраняется. Слишком быстро – как кажется мне: может, те строки, что воспроизводили ее губы, были адресованы кому-то другому?

Мы почти пропускаем момент, когда за окном показываются Альпы. Мой любимый вид. «С этой минуты и мой любимый вид тоже!» Бело-песчаные складки с серебристыми нитями горных рек и тускло поблёскивающими под солнцем стразами отдаленных альпийских сёл калейдоскопом разворачиваются под крылом. Моя рука перебирается от чуть шершавого колена к ее зеленым шортам, туда, где складки плотной ткани, уже и уже сбираясь вместе, устремляются в одну точку. Мои пальцы скользят по краю, где обнажается кожа. Горячая и одновременно прохладно-шелковистая. Не отрывая взгляда от горной гряды, она цыкает в мою сторону и задерживает интервенцию своей ладошкой.

Подлокотник между нами убран, и я сижу, близко придвинувшись к ней, почти уткнувшись носом в ту сладкую точку, где мочка уха переходит в изгиб шеи, эпицентр ее терпкого, манящего запаха – полыни и джина. Я знаю, это – ее любимые духи, молекулы которых соединяются с молекулами тела и образуют неповторимую композицию. Сладострастно, но бегло вдыхая ее аромат в паузах между фразами, я вещаю о названиях озер и поселений, что мы пролетаем – сверяясь с картой, конечно. На мои робкие попытки расспросить о муже она жалобно отвечает: «Давай не сейчас». Сосед справа явственно тянет шею, чтобы тоже заглянуть в иллюминатор. Мне его даже немного жаль.

– Ой, а это не лохнесское чудовище там торчит из воды?

– Если только ихтиозавр, – смеюсь я.

– Ну правда! Смотри, что за странная ерундовина?

– Сойдемся на том, что это адриатическое чудовище. Вон, видишь, сама Венеция похожа на пару рыбин, обнявшихся, как инь и ян.

– Точно, – хихикает она, – или на нас, обнявшихся, как рыбки.

– Ты моя рыбка.

Я хочу рассказать ей, как было тяжело эти четыре месяца, три недели и два дня в разлуке, как мечта о ней затмевала передо мной весь белый свет, как Венеция стала моей путеводной звездой… Впрочем, девочка и так всё знает. Хотя те слова не произнесены вслух – они всегда будто парят в воздухе между нами, нависают над нашим безмятежным блаженством даже сейчас. Я безотчетно сжимаю ее бедро, и она чуть вскрикивает – самолет неожиданно теряет в высоте. «Мы уже садимся?» «Да, милая».

Когда я рядом с ней, она как будто не со мной. Она – часть меня, половина двуглавого чудища с гигантским сердцем, выпрыгивающим из груди. Плечо к плечу, рука в руке, мы сливаемся в одно, становимся единым целым, мотыльком летим на пламя, рыбкой ныряем в канал. Благо вот он – сразу же за Пьяццале Рома, куда нас доставил пыхтящий автобус. Немного жалко, что наши ноги впервые ступают на эту шаткую почву не через врата вокзала Санта Лючия. Однако вид с моста Конституции компенсирует досаду.

Она держит крепко мою руку, словно боясь потеряться или упасть в воду. Хотя местность здесь еще не по-венециански просторная, открытая всем любопытным взглядам. Я тороплюсь уйти с площади, от толчеи возле станций вапоретто, прочь от дешевых закусочных и вездесущих стоек с пестрым китайским барахлом. Скорее нырнуть в Рио Леонардо, лишь мимоходом отметив небрежным шагом низкие ступени понте-делле-Гулье и избежав соблазна тут же выхватить фотоаппарат, чтобы поймать в перископ объектива лазурную синеву справа и слева, сверху и снизу. Отражаясь от солнца, она разбивается тысячью мелких рыбешек, бьющих серебристыми плавниками прямо в зрачок. Бегом, бегом в старый еврейский квартал…

Минуя многочисленные траттории и касы, выходим в русло более размеренной венецианской жизни. Туристов здесь, однако, не меньше. Удивляюсь, как местные умудряются не ощущать себя вечными гостями – вон, спешат в сей ранний час по своим будничным делам. Булочник, звеня ключами, торопится отпереть булочную. Группка элегантных синьоров в иссиня-серых пиджаках с деликатной искрой срезает маршрут на пути к банку. Седовласая венецианка в каракулевой шубке и шёлковом леопардовом шарфике вывела ради утреннего моциона своего тузика, и он вяло поливает ближайший угол выцветшего палаццо. Ее супруг (не собачки, а синьоры) в это время флегматично закидывает в себя обязательный эспрессо в только что открытой булочной и коротким сухим рукопожатием приветствует забежавшего ради того же утренне-будничного ритуала владельца соседней лавки, торгующей уродливыми позолоченными карнавальными масками. Туристы, тускло поблескивая затуманенным взором, безжизненность которого удваивают запотевшие стёкла кафе, уминают свои бриоши с капучино. Бодрые пострассветные плюс десять подгоняют нас: бегом, в укрытие…

Моя девочка только и успевает, что крутить своей темной головкой по сторонам, то и дело выдыхая: «Как кру-у-уто». Корча из себя видавшего виды сноба, усмехаюсь, не замедляя шаг. Напротив сундучка Teatro Italia без предупреждения ныряю в подворотню, так что она даже не успевает сообразить, где мы и что мы: «Уже пришли?» Помню, в свой первый визит сюда мне пришлось три раза перечитать детальную инструкцию от хозяина гестхауса: с педантично составленными указаниями, на каком углу свернуть, за каким газетным киоском обнаружить проход и возле какого столба трижды щёлкнуть башмачками, чтобы попасть в сей потаённый уголок. За фешенебельный ресторанчик, что поутру наглухо заколочен, в еще более узкую подворотню, где едва разойдутся два плотно поужинавших в том же заведении гостя, десять шагов прямо, обнаружить справа когда-от имевшую благородный зеленый цвет дверь с ажурными решетками, набрать секретный код (выписанный – для надежности – на бумажку), подняться на второй этаж и позвонить в звонок. Хозяин на месте.

Заполнив бланки и взяв с нас городской налог, видный чернявый красавец-мужчина мельком бросает на нас взгляд и уточняет: «Twin or double?» На минуту смешавшись, мы выдыхаем: «Double, please» (Чортовы пуританские комплексы!) Хозяина, впрочем, этот ответ ничуть не смущает. Зато удивляют наши лингвистические навыки: «Туристы из России редко так хорошо говорят по-английски», – выдает он сомнительную похвалу по итогам нашего смол-тока. Мы хихикаем, благодарим и удерживаемся от обсуждения уровня образования соотечественников. Наконец ключи получены, и мы просачиваемся в соседнюю с ресепшеном комнату.

Занавески колышет призрак сквозняка. Он проникает в комнату вместе со звуком колоколов – все окрестные церкви вызванивают начало нового дня. Шторы вздымаются и опадают, пародируя формы и движение прародителя этого звука. В узкую щель между ними силится втиснуться неуёмно-голубое небо, кусок терракотовый стены напротив и солнечные блики от канала под ней. Девочка задергивает штору и поворачивается лицом ко мне.

Я сбрасываю с плеч рюкзак и направляюсь к ней. Наконец. Мы одни и свободны. Мир за окном и предусмотрительно запертой на замок дверью перестает существовать. «Я так мечтала об этом», – впечатывает ее рот в мой слова между краткими, но страстными поцелуями. Ее язык сплетается с моим, ее тело дрожит и плотнее жмется к моему. Я закрываю глаза.

Помню, когда мы в первый раз оказались рядом, было точно так же: на три дня всё вокруг перестало существовать. Остались только мы. Наши руки, боязливо сцепившиеся, скованные робостью и смелостью одновременно: мы вместе, нас не разъединить!

Три дня не ела, два дня не спала и всё время думала о ней. Необходимые хозяйственные приготовления если и отвлекали, то недостаточно. В груди то и дело поднималось предгрозовое облако паники, искрящее молниями: «Она едет ко мне!»

Я уже знала наизусть все ее трещинки – по многочасовым онлайн-разговорам, по откровенным фотографиям и еще более откровенным видео. Я знала ее секреты и фантазии, которыми она ни с кем прежде не делилась (даже о любимом место в норвежском лесу, где она исследовала себя под аккомпанемент пошлых песенок кумира). А она знала все мои (даже о родинке в труднодоступном месте). А еще мы обе узнали о себе и друг о друге столько нового, о чем ни одна из нас не догадывалась на протяжении прошлых сорока и тридцати лет соответственно. Или догадывалась, но не имела шанса подтвердить или опровергнуть догадку. Наше обоюдное открытие в общих чертах сводилось к одному: как это удивительно и невероятно – влюбиться в кого-то, будто тебе снова пятнадцать, страстно желать исследовать другую душу и тело, угадывать в чертах другого свои собственные черты. Пусть с нашего знакомства прошло каких-то полгода, а с момента признания в любви – того меньше, но казалось, мы обе шли к этой встрече всю жизнь.

Только теперь я осознала, что все месяцы наивных мечтаний и романтическо-эротических иллюзий наконец станут явью, а все предгрозовые облачка соберутся вместе, набухнут и сгустятся в одну грозную грозовую тучу, которая накроет мой мирок и погребет под потоками воды всё, что было до.

Я не помню, как прошла первая половина того дня. Кажется, только поставила в духовку яблочную шарлотку да привела себя кое-как в порядок. Надела ее любимое, зеленое платье – с кроссовками смотрелось оно немного странно, но недавнее растяжение связок диктовало свои правила моды. Захватила воды и пару батончиков-мюсли, не для себя – для нее: знала, ей предстоит нелегкий перелет, а в меня всё равно еда не лезла. Купила сразу пачку билетов на метро – «из аэропорта буду возвращаться уже не одна, о, боже…»