Читаем Алхимия желания онлайн бесплатно

Любовь не самое великое средство, которое могло бы удержать двух людей вместе. Самое лучшее средство ― это секс.

Из курса школьной физики вам должно быть известно, что гораздо сложнее paзделить два тела, соприкасающиеся посередине, чем те же предметы, если они соединены где-то вверху или внизу.

Я все еще был безумно влюблен в нее, когда оставил ее; но желание умерло, и все годы любви, новых открытий и путешествий, проведенные вместе, не смогли удержать меня от этого шага.

Может быть, я плохо все помню.

Честно говоря, я не бросал ее. Это сделала Физз.

Но правда состоит в том, что она, как всегда, поступила так, как я от нее хотел, как я заставил ее сделать. И я сделал то, что сделал, только потому, что мое тело восстало против нее; любой, кто когда-нибудь занимался изучением тела и разума, скажет вам, что тело с его многочисленными нуждами — настоящий двигатель жизни. Разум просто выбирает путь для этой машины или утешает высокопарными речами, когда не находит выхода из сложившегося положения.

Увещевания святош и моралистов — это сердитые крики тех, чьим телам не удалось найти путь к блаженству. Когда я вижу священников — индусов, мусульман, христиан, которые осуждают первобытные инстинкты тела, я вижу мужчин, которые потеряны, рассержены и не удовлетворены. Не сумев оценить все великолепие тела, найти способ испытать огромную радость, они решили ввести в заблуждение других. Те, кто не может достичь сексуального удовольствия, ведут войну разума с телом.

Я согласен, в этом и состоит настоящая святость, но она похожа на однорогого носорога: они очень редко встречаются, и их легко узнать. Потому что для остальных тело — это храм.

На самом деле божество осязаемо.

Его запах можно почувствовать. Его можно попробовать на вкус. Проникнуть внутрь.

Когда я проснулся утром и не ощутил желания коснуться ее тела и вдохнуть ее мускусный запах, то понял, что в беде.

Мы, как всегда, спали в маленькой комнате с видом на долину Джеоликоте, на постели из соснового дерева, которую днем сколотили тощие мальчики Бидеши Лала. Выцветшие желтые доски. Строгие линии. Никаких украшений. Прочные, надежные, без всякой упругости. После того как мы проспали много лет на кроватях из фанеры, нам нравилось чувство надежности, исходящее от этой постели. Лежа на ней, мы больше не чувствовали себя жителями большого города. Наша кровать была полутораспальной — плотники называют такую «кювин». Мы бы предпочли кровать королевского размера, на которой было бы больше места, но комната была маленькой, и, поскольку мы спали прижавшись друг к другу, все, кроме кровати, здесь было лишним.

Каждое утро первые лучи солнца сквозь задернутые желтые занавески мягко освещали комнату. Только высоко в горах, в первые утренние часы, когда окна открыты, кажется, что внутри и снаружи комнаты одинаково светло, и охватывает удивительное чувство спокойствия, словно смотришь на застывшую в аквариуме рыбу.

Мир окрашен в один цвет. Он постоянно меняется и в то же время словно замер на одном месте.

На потемневшем кривом дубе за окном начали суетиться белощекие бульбули, тихо переговариваясь между собой. Я сел на кровати, подложив под спину подушку и прислонившись к твердой каменной стене, и посмотрел на ряд больших окон, выходящих на противоположный склон. Свежая зеленая травка начала прорастать там, где в результате оползня образовалась страшная прогалина два года назад. Если смотреть на нее через тяжелый бинокль «Минолта» — тщательно фокусируясь, медленно поворачивая пальцами — она становится все более страшной и уродливой.

На папоротниках, траве, молодых деревьях появились первые ростки. Никаких старых слоев, никакого прошлого. Как новые здания, новая мебель, новая одежда и новые любовники история ждет подходящего времени, чтобы оставить свой след на них. Но новая кожа позволит смотреть на гору, не жмурясь от боли. А то за последний год трещина вытянулась и отталкивала взгляды, словно открытая рана у нищего. Два сезона ливневых дождей сделали свое дело.

Всмотревшись, я смог разглядеть струйки серого дыма, поднимающиеся из долины и напоминающие неровные линии горного пейзажа на рисунке ребенка. Слегка повернув голову, я увидел Физз, отвернувшуюся от меня и спящую в своей обычной позе эмбриона.

На нее была футболка с круглым вырезом и надписью на спине зеленого цвета, написанной четким шрифтом и призывающей охранять деревья. Под надписью пьяный дизайнер изобразил дерево, врастающее в череп человека. Одна из этих умных графических штук. Надпись гласила: «Убить дерево — все равно, что убить человека». Иногда, когда я прыгал на ней в медленном безумии, и футболка собиралась на ее опущенных плечах, слова перед моими глазами сливались, и все, что я мог прочитать — это «убить, убить». Этот призыв в ярости наброситься на кого-нибудь добавлял остроту моменту.

Сейчас футболка была собрана у нее под грудью, и, приподняв толстое стеганое одеяло, под которым мы спали, я мог увидеть благородный изгиб ее тела. Самую полную часть ее тела, которая расширялась от ее узкой талии и всегда была способна возбудить меня за одну секунду.

Я смотрел на нее долгое время, приподнимая левой рукой одеяло. Она не проснулась. Физз привыкла, что я смотрю на нее постоянно, днем и ночью. Словно пес, который перестал слышать шаги знакомых слуг, ее кожа привыкла к тому, что я на нее смотрю. На самом деле, были случаи, когда я развлекался с ее телом самыми разными способами, а она даже не проснулась и не вспомнила об этом на следующее утро. Ее каждый раз пугали мои рассказы о том, что она принимала участие в чем-то, совершенно не понимая этого.

Ее черные курчавые волосы лежали копной поверх белой футболки — она никогда не пользовалась подушкой, боясь искривления шеи и появления второго подбородка. У нее были прекрасные волосы, и было время, когда я мог потерять голову, зарывшись лицом в них. Много лет назад — ей еще не исполнилось и восемнадцати — после того как мы впервые занимались любовью всего несколько минут назад, она стояла в моей маленькой ванной в Чандигархе, глядя в грязное зеркало над раковиной и созерцая невероятный ритуал превращения. Я подошел сзади и зарылся лицом в ее густые волосы; непривычный запах шампуня и влажной кожи так меня возбудил, что не было времени возвращаться на матрас, который лежал среди множества книг, брошенных на полу террасы.

Второй раз состоял только из одного толчка.

В первый раз мне удалось только войти.

Много позже, когда мы могли разговаривать о таких вещах, она назвала это двойным дриблингом. Это случилось, когда я смотрел баскетбол по телевизору и объяснял ей правила. Она выхватила фразу из моих объяснений и привязалась к ней. «Помнишь свой первый дриблинг?» — спросила Физз.

После этого она обычно играла со мной. Иногда, когда я лежал обессиленный, а она все еще резвилась, делала руками корзину и спрашивала: «А ты не хочешь двойной дриблинг?»

Конечно, я всегда хотел и делал.

Но теперь я смотрел на нее и ничего не чувствовал. По утрам меня возбуждала ее нежность. Воспоминание о ее запахе преследовало меня весь день, и в первые минуты бодрствования я старался почувствовать его. Я путешествовал по ее телу вверх и вниз, вдыхая, вдыхая, вдыхая аромат ее кожи, пытаясь найти его тайный источник, пока пульсация в крови не переходила в крещендо; затем дыхание медленно восстанавливалось, и впереди был целый день.

Сегодня я ничего не почувствовал. Ничего, кроме смутного чувства любви при виде двух ямочек на се ягодицах, которые выглядели твердыми и плоскими из-за ее изогнутой позы. Маленькие ложбинки по каждую сторону ее позвоночника, манящий проход в глубине ее полных форм.

Я никогда не мог смотреть на Физз спокойно. Вначале, очень долгое время, из-за моей мучительной, аморфной любви.

А затем после вечера с дриблингом на полу моей комнаты в Девятом районе это было неустанное страстное желание, растущая необходимость. Желание, которое невозможно было увидеть.

Как и на ней, на мне под футболкой ничего не было, лунгхи развязались за ночь. Я ощупал себя пальцами, но возбуждения не было. Ночь снова забрала часть меня. Я сел без сил и желания. За всю свою жизнь я чувствовал это только после героической ночи любви. После того как я отдал все свое семя, и больше ничего не осталось.

У Физз была своя фраза для таких случаев, когда ты достиг последней вершины пика, упал, перебравшись через него, и умер. Пресыщение. Забвение огромного удовольствия.

Прошлой ночью это случилось непроизвольно, и я снова провалился в пустоту. Я понятия не имел, когда это произошло.

Физз повернулась во сне и обняла меня за талию. Мне захотелось оттолкнуть ее. Вместо этого я положил руку на ее волосы и медленно взъерошил, поднимая кудрявые темные локоны и отпуская их. Как и ее безупречная кожа, волосы Физз были живыми. Они двигались в руке, как будто лаская тебя в ответ.

В Физз не было ничего мрачного. Все сверкало. Когда я впервые увидел ее, то подумал, что ее улыбка может озарить весь мир.

То, что я гладил ее волосы, произвело на нее неправильное впечатление. Это был жест, который всегда побуждал ее к действию. Она опустила руку ниже, ища меня. Но меня там не было. Она попыталась возбудить меня. Ей всегда это удавалось. Но я выложился слишком сильно этой ночью, и там не осталось ничего, что можно было поднять.

— Я люблю тебя, — пробормотала она во сне.

Это было первое, что мы говорили друг другу каждое утро.

— Я тоже тебя люблю, — ответил я.

Ее рука стала более настойчивой. Но там ничего не было. Я мог прочитать ее растущее замешательство по движениям ее пальцев, по тому, как они вращали, тянули, снимали кожу, дергали. Знакомые движения, которые ждали обычного отклика.

— Но он не любит меня, — сказала она.

— Он любит, — уверил я, гладя ее волосы.

Другая моя рука лежала на дневнике, под подушкой. Его коричневая кожаная обложка на ощупь была гладкой и теплой. Я подавил желание откинуть подушку, служившую ему укрытием, и погрузиться в него.

Выждав несколько минут, я поцеловал ее в щеку и спустил голые ноги с кровати. Я вытащил мои лунгхи из-под одеяла и обернул вокруг пояса.

— Возвращайся, — прошептала она. — Позволь мне показать его настоящее место в мире.

— Мне нужно в туалет, — сказал я и вышел из комнаты, деревянные половицы скрипели под моими ногами по пути к верхней террасе. Я постоял на краю клумбы, где не росло цветов, и помочился на корни моего любимого серебряного дуба — теперь он был выше меня — глядя на просыпающуюся долину.

Автобусы и грузовики уже переезжали через горы, переключая передачи. Раздался скрипучий, пронзительный вой, который говорил о том, что еще один старый перевозчик преодолел новый поворот дороги. Внизу, на рыночной площади Джеоликоте — чтобы попасть туда, нужно было переречь долину, — в магазинах появились первые признаки движения, люди начали зажигать очаги. На трассе № 1 (от развилки, у подножия горы, одна дорога идет к Найниталу, а другая — в Алмору мимо нас) было все еще тихо. Только какой-нибудь случайный «Марути» медленно поднимался от долины Джеоликоте, недолго медлил у развилки, затем поворачивал на Найнитал или неспешно ехал в нашу сторону.

Туман пока не начал рассеиваться. В это время года это всегда происходит очень медленно. Еще два часа — и туман поднимется от подножия долины. Сначала несколько плотных белых хлопковых шариков, невероятно чистых, быстро раздуются до такого размера, что заполнят всю долину. В девять часов он окажется в Биирбхатти и начнет подниматься в наш дом. К половине десятого туман отрежет наш дом от окружающего мира, спрятав от нас даже наши собственные ворота. К этому времени мы будем есть мед и тосты в недостроенном кабинете, решая, чем бы заняться — поиграть в скраббл или почитать.

Мне внезапно стало холодно: я вышел на улицу без шали и намочил ноги росой. Забрезжил свет, и в мире появились первые проблески дня. Когда я обернулся, другая долина — Бхумиадхар (ее склоны были усеяны соснами и дубами) — все еще была темной и неподвижной.

Это было одно из преимуществ нашего дома. Он находился на вершине горы, разделяющей две очень разные долины Два разных мира. Один — зеленый, дикий, молчаливый, холодный и мрачный; другой — цивилизованный скучный, зеленовато-коричневый, теплый и яркий.

Можно было выбирать долину по настроению, но чаще всего мы сидели на краю долины Джеоликоте — более теплой, светлой и спокойной. Когда сидишь здесь на террасе, кажется что гора падает к твоим ногам, открывая вид на долину: извилистые дороги, красные крыши старых бунгало, растущие бетонны» конструкции, далекие придорожные магазинчики, аккурат но покрашенные правительственные сооружения, ползущие машины, персиковые и грушевые деревья, простирающиеся сосны, дубы и серебряные пихты составляли нам компанию и создавали ощущение движения где-то в отдалении.

На другой стороне дома дорога в Алмору, проходящая у границ имения, отделяла нас от долины Бхумиадхар, лишая открывавшийся пейзаж интимности. Вид здесь был темным и полным секретов. Толстые дубы и сосны закрывали дорогу к подножию долины; немногочисленные дома и террасы тесно обступили ее и были почти не видны из дома. Дорога шла из самого сердца долины, поэтому иногда на ней встречались дикие животные, в особенности пантеры.

Этот вид наполняет меня невероятной меланхолией песен Мохаммада Рафи. Все было бы превосходно, если бы запись саундтрека не была так испорчена: каждый раз, как вы начинали погружаться в соблазнительную темноту долины, ревущий грузовик закрывал вид и портил настроение. Порой, когда дождь только что закончился, туман был похож на отдельные хлопья из пуха, а вечернее солнце освещало все под определенным углом, долина Бхумиадхар становилась красивей долины Джеоликоте. Но это бывало очень редко.

Окончательно замерзнув, я спустился по каменному поребрику с террасы в кухню, Я стучал по покореженной сосновой двери до тех пор, пока щеколда не открылась, вошел, зажег газ и поставил кипятиться воду в кастрюле. Позади меня бродила Багира. Ракшас, не предполагая, что мы так рано проснемся, еще не пришел из флигеля. Я был рад этому. У меня не было настроения добродушно обмениваться с ним шутками или слушать, как он поет свои бхаджаны.