Читаем Пути в незнаемое онлайн бесплатно

Трудно представить, как это в 1853 году Герцен решился создать Вольную типографию в Лондоне. Со средствами, помещением, русским шрифтом было, конечно, нелегко, но дело даже не в этом.

Как на такое дело решиться?

Начнут выходить свободные русские издания — многие скажут: «Предатель, враг царю и отечеству!» А Герцен не смутится и ответит, что отечеству его меньше всего нужны рабы, а больше всего — свободные люди.

Увидят в России обратный адрес Вольной типографии — «Лондон», подумают: «Россия с Англией в войне, идут сражения под Севастополем, а он на вражеской территории скрывается». Герцен же возразит, что с английскими министрами союза не заключал, так же как с русскими, и пусть сами читатели судят о чистоте его намерений.

Прочтут друзья первые главы «Былого и дум» и другие сочинения Герцена — станут запугивать изгнанника, что из-за него близкие люди могут пострадать, а Михаил Семенович Щепкин, тайно приехав в Лондон, будет сердиться на старого приятеля и требовать, чтоб не печатал, а каялся. Но Герцен не станет каяться, а будет печатать.

Найдутся, конечно, и сочувствующие, но они скажут: Россия не услышит, не поймет; «гигантскую империю» не сотрясет «глас вопиющего». Печатал ведь против Николая эмигрант Головин и еще кое-кто — в Петербурге почти не заметили, о провинции и говорить нечего… Но тут Герцен спросит — что лучшего, нежели вольная печать, могут предложить его сочувствователи: «Основание русской типографии в Лондоне является делом наиболее практически революционным, какое русский может сегодня предпринять в ожидании исполнения иных, лучших дел».

И тогда будет использован последний довод: в Лондоне, за два моря, нельзя держать руку на российском пульсе, а без знания народных потребностей печатать что-либо бесполезно и даже вредно. На этот серьезный довод Герцен возразит: нужны или не нужны вольные издания, будет решено «тайным голосованием». Отзывы и корреспонденции с родины можно принять за «вотум доверия», но в этих-то отзывах и корреспонденциях будет легко ощущаться и движение крови и биение пульса…

В дальнейшем все получилось «по Герцену».

Обвинения в предательстве, в том, что Россия не поймет его, а он — Россию, через несколько лет уже почти не употреблялись даже самыми непримиримыми врагами. На втором году вольного книгопечатания стала выходить «Полярная звезда», с 1857 года — газета «Колокол».

Нам трудно сейчас вообразить, что такое был «Колокол» в русской жизни 1850–1860-х годов. Высшая совесть, последняя инстанция, более сильная, чем царь, потому что царь ее боится, а она царя не боится. Известный по «Былому и думам» князь и композитор Юрий Голицын писал Герцену в 1858 году: «В моих глазах Ваши строгие, неподкупные, иногда смертельные приговоры могут быть сравнены только с властию средневековых Vehmgerichte^[1]. Только ваши казни — страшнее. С физической смертью стыд для человека оканчивается, а подпавший под Ваш приговор имеет завидное удовольствие переживать свою собственную смерть, оставаться моральным трупом».

В шиллеровской «Поэме о колоколе» было:

В самом деле, абсолютно свободны, летят куда хотят…

За первый год — 18 номеров «Колокола», за 10 лет — 245. Редакция газеты получала письма, которые никогда бы не были написаны, если б их авторы не смели нарушать законы Российской империи и не сочувствовали поставленным вне этих законов Александру Герцену, а затем и Николаю Огареву (в 1856 году он соединился с Герценом в Лондоне). За полтора года в 25 первых номеров газеты попало 133 нелегальных корреспонденции — в среднем 6–7 на номер. Впоследствии их стало еще больше.

Вспоминается оборванная строка из зашифрованной десятой главы «Евгения Онегина»:

Если представить себе «сеть тайную», соединяющую редакцию «Колокола» со всей Россией, станет ясно, что газета и ее корреспонденты составляли мощное антиправительственное объединение. Власть была фактически парализована, потому что никогда не сталкивалась с таким явлением и не умела с ним бороться. Почти никого не удалось схватить и ничего перехватить, не было даже средств на перехват, и еще в 1862 году почтовый департамент не в состоянии был поставлять «регулярные сведения о лицах, ведущих заграничные корреспонденции, с обозначением времени получения писем и места, откуда посланы, а также о времени отправления писем за границу и куда именно».

Тема о тайных корреспондентах Герцена бесконечна, разнообразна, не изучена, интересна…

Список эпитетов можно и расширить: тема сложна, неожиданна, важна, трудна…

Обо всем, даже о многом, исследователю не рассказать.

Но можно попытаться представить несколько коротких типичных новелл о том, как изучается тайная сеть и «узлы» «Колокола».

Автор, вслед за другими специалистами, занимался историей «Колокола» и даже лелеял желание найти если не всех, то хотя бы большинство неизвестных сотрудников Герцена и Огарева. Однако история (далеко, конечно, не полная) корреспондентов только для 25 (из 245) номеров газеты заняла больше 500 машинописных страниц. Предварительная работа обо всем «Колоколе» должна, исходя из этой пропорции, превышать 5 тысяч страниц. Статистика сулит, как видно, удивительные находки тем, кто расшифрует механизм «колокольного голоса».

Может быть, в этом убедят читателя и несколько рассказов, уже написанных.

В августе 1857 года второй номер «Колокола» был отпечатан и двинулся в Россию почтовыми, контрабандными, книготорговыми, багажными и иными путями. На восьми страницах помещались три больших статьи.

I. «Революция в России». Автор «Искандер», то есть Герцен.

II. «Из Петербурга (письмо к Издателю)».

III. «Москва и Петербург». Старая статья Герцена, которую он написал еще в России, текста в Англии долго не имел, но однажды получил копию, присланную доброжелателем.

Заголовки статей как бы перекликаются между собой: Россия… Петербург… Москва и Петербург…

Что две трети материала вышло из-под пера Искандера, не должно удивлять: из 2 тысяч страниц, составивших все 245 номеров «Колокола», Герценом написано около 1200. Однако между двумя статьями Искандера находится большая статья «Из Петербурга (письмо к Издателю)» — первая крупная корреспонденция, опубликованная на страницах газеты. Имя первого корреспондента «Колокола», понятно, под статьей не обозначено…

Оно могло быть в архиве газеты, но большая часть архива до сих пор не обнаружена. Время от времени всплывают слухи, что тайный архив Герцена и Огарева «где-то в Англии» или «где-то в Швейцарии». У потомков Герцена сохранилась лишь часть бумаг Герцена и Огарева, попавших в СССР после Отечественной войны в составе так называемых Пражской и Софийской коллекций (впрочем, даже этот далеко не полный архив занял при публикации более 3 тысяч печатных страниц). Сведения о корреспондентах могли быть также в архиве Трюбнера: книготорговец Николай Трюбнер издавал и распространял печатную продукцию Вольной типографии, позже фирма перешла к его детям, затем к внукам и существует в Англии и поныне. К несчастью, по свидетельству одного из Трюбнеров, в помещение, где хранился старый архив, во время последней войны попала бомба и все бумаги, относящиеся к XIX веку, погибли…

В уцелевших частях секретного архива «Колокола» почти ничего не имеется об авторе второй статьи второго номера газеты (о разнице между «почти ничего» и «совсем ничего» будет сказано в своем месте). В общем, этот корреспондент пожелал остаться неизвестным, и его желание сбывалось в течение более чем столетия. Был единственный способ разыскать его — внимательно вчитаться в статью и узнать писавшего «по почерку». У каждого писателя, журналиста, даже у непрофессионала, имеются индивидуальные черты, свой стиль, который позволяет многое узнать об авторе. Способ этот — разгадывать анонимного автора по стилю — не считается, однако, слишком надежным. Текстология может многое, но все же еще не выработала математически точной формулы стиля, так чтобы можно было, например, вложить текст в машину, а машина тут же выбросила бы ответ — «Добролюбов», «Гомер», «Демьян Бедный»… Хорошо, если стиль так индивидуален, что его ни с каким другим не спутаешь (Герцен, например, уже из-за границы напечатался инкогнито в русском легальном журнале: к редактору со всех сторон посыпались вопросы, как это он отважился опубликовать беззаконного Искандера).

Но вот перед нами «Колокол» № 2. Стиль анонимного «Письма к Издателю» — самый обыкновенный. Возможно, писал его человек, фамилия которого никаких эмоций у нас бы не вызвала.

В 1857 году, дней через 10 после выхода газеты в Лондоне, эксперты III отделения уж изучали ее в своей штаб-квартире близ Цепного моста в Петербурге, но, поскольку автор остался неизвестен, можно сказать, что жандармское чтение особых плодов не дало.

Шутки об историке XX века, состязающемся в текстологии с жандармами XIX столетия, не замедлили появиться на устах моих коллег, и я хорошо сознавал, до какой высоты поднимутся их сатирические упражнения, если розыск завершится находкой…

Итак, дано: письмо в «Колокол».

Требуется найти: автора.

Начинается присланное из Петербурга «Письмо к Издателю» с таких слов: «В какое странное положение стала Россия с окончанием последней войны! Севастопольский пожар разогнал немного тот мрак, в котором мы бродили ощупью в последние годы незабвенного царствования^[2]. Многие приняли военное зарево за возникающую зарю новой жизни и в словах манифеста о мире думали слышать голос скорого пробуждения. Но вот прошло уже два года нового царствования. Что же у нас изменилось?»

Уже из этих строк ясно, что письмо и его публикация не разделены слишком большим промежутком времени («два года нового царствования», то есть царствования Александра II, минуло в марте 1857 года, а 2-й номер «Колокола» вышел в августе). Значит, автор письма пользовался каким-то удобным и надежным каналом — «Петербург — Лондон».

Перечисление того, что сделало и чего не сделало «потеплевшее» правительство Александра II, пришедшее на смену непробиваемому деспотизму Николая I, открывает политические взгляды автора: он одобряет «отмену дикого налога на заграничные паспорта и возвращение из ссылки тех декабристов, кому судьба отпустила почти библейское долголетие», но не видит в этих мерах ничего, «чтобы восхищаться, кричать о наших быстрых успехах, о неизреченной деятельности и кротости молодого правительства… Неужели же эти нелепые гонения и преследования могли продолжаться, когда даже коронованный юнкер в Вене дает амнистию?»

Как видно, отдельные послабления автора письма не удовлетворяют, он даже пародирует тех, кто «восхищается неизреченной деятельностью и кротостью…». Запомним реплику о «коронованном юнкере», то есть австрийском императоре Франце-Иосифе: среди недовольных петербургской властью многие полагали, что венская — еще хуже. Особенно настаивали на этом славянофилы, для которых «коронованный юнкер» был прежде всего угнетателем чехов, словаков, хорватов, украинцев и других славянских народов.

Что же корреспондент «Колокола» считает для России главным?

Крестьянский вопрос. Освобождения крепостных он требует зло и решительно, обвиняет в «тупой оппозиции» «двух-трех глупцов в Государственном совете и тех помещиков — Коробочек, которые до второго пришествия Пугачева не поймут, в чем дело».

Так впервые в письме появляется Пугачев…

Чем дальше, тем резче становится статья. Видно, что тема эта волнует его и тревожит повседневно… Он полагает, что с засильем бюрократов и крепостников бороться очень просто — нужно дать больше свободы слову, дать гласность:

«В „Русском вестнике“ явились в последнее время статьи, которые знакомили публику с типами губернских воров средней руки. И что же? Воры и укрыватели воров большой руки подняли крик, начали жаловаться государю — и если он не послушал их, зато и не приказал замолчать. Они через несколько недель опять пошли жаловаться на книжку стихотворений, где ничего нет, кроме участия к бедности и ненависти притеснениям. Аристократическая сволочь нашла в книжке какие-то революционные возгласы, чуть не призыв к оружию. Русское правительство, изволите видеть, боится стихов:

Это сочли чуть не адской машиной, и снова дали волю цензурной орде с ее баскаками. Какое жалкое ребячество!»

Заметим, автор солидаризируется с Некрасовым против «аристократической сволочи». Можно отсюда заподозрить, что он сам никак не аристократ. Но кто же? Бывают эпохи — и в конце 50-х годов была именно такая эпоха, — когда люди довольно разные говорят довольно сходно, временно соединяются в общем стремлении. Так писать Герцену, как это делал первый корреспондент его газеты, мог в 1857 году и крайний революционер и либеральный профессор…

Автопортрет того, кто писал, пока еще слишком расплывчат. Однако уже следующие строки обнаруживают важные подробности:

«Оставят ли, наконец, преследования раскольников? Или, после разыскания комиссии Перовского, ее отчетов и записки Стенбока, правительство не убедилось еще, что раскол растет именно от преследования, и что в царствование Незабвенного, несмотря на усиленное созидание единоверческих церквей, число раскольников удвоилось и некоторые секты из чисто религиозных стали обращаться в политические? Или правительство думает, что Пугачевский бунт был таков, каким представляет его Пушкин в своей сказочной истории? Неужели оно не знает, что это кровавое восстание вызвано вовсе не волнениями Яицких казаков, а отчаянным порывом крепостных крестьян к воле, да раскольников, у которых Петр III был последним воплощением спасителя? Кто знает хорошо, что до сих пор делается в помещичьих имениях, и читал раскольничьи дела в архиве министерства внутренних дел, тому известно, что эти элементы существуют еще и постепенно усиливаются. Вот где истинная опасность правительства, а оно как будто не хочет знать ее».