Читаем Ошибка парторга, или случай в горах Кавказа онлайн бесплатно

Т. АРПАЧАЙСКИЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Пролог.

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

ЭПИЛОГ.

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Т. АРПАЧАЙСКИЙ

Ошибка парторга

или

случай в горах Кавказа

Всем своим соотечественникам, в рассеянии сущим, всем без исключения, гонимым судьбой, „ауслендерам“, лишившимся родины и ныне томящимся в тоске безнадежной неопределенности по всем закоулкам Западной Европы, — всем им, врагам насилия и произвола и друзьям свободы и демократии посвящает свой маленький труд

автор.

К читателям.

Из приводимых здесь подстрочных примечании и пояснений, некоторые касаются слов, каковые, пожалуй, большинству из читающих покажутся общеизвестными и не нуждающимися в специальном объяснении. Это так, и это верно, главным образом, по отношению к тем, кто близко знаком с советской действительностью и советским жаргоном, где вообще в почете самые невероятные словесные сокращения.

Но несомненно и то, что среди предполагаемых читателей, кои захотят почтить своим вниманием эту книжку, найдутся и такие (в основном из состава первой российской эмиграции), для которых упомянутые пояснения явятся, так сказать, неким откровением и облегчат чтение, и если даже таковых окажется лишь единицы — тем не менее, я позволю себе считать свою цель достигнутой.

Т. А.

ПРЕДИСЛОВИЕ

И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его и жилище Его, и живущих на небе.

(Откр. 13:6).

И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтоб убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя.

(Откр. 13:15).

Этот поразительный случай не является анекдотом или досужей выдумкой автора. Это быль. О ней поведал мне родной брат незадачливого парторга¹ Карпо Симонян, в то время уже второй год мучимый в застенках НКВД, ставший моим другом после того, как я, волею Рока, сделался его однокамерником.

Вскоре Карпо был вызван из камеры ночью „без вещей“², которые затем забрал надзиратель, и мы больше его не видели...

Прошло много лет. Несчастный Карпо давно уже перешел по ту сторону Великой Грани. Но я его не забыл, и сегодня, под наплывом старых воспоминаний, решил рассказать о том, что мне передал мой бедный друг о своем брате-парторге, с коим судьба сыграла столь злую шутку.

Пусть ниже описываемое событие не вызывает у читающих недоумения и недоверия. Оно становится понятным, если признать, что в стране коммунистической диктатуры мало кто верит в подгнившие большевистские идеалы, и среди партийных рядов на низах нет почти ни одного настоящего, идейного коммуниста: все держится на взаимном обмане, страхе и личной выгоде. Выведенный здесь тип деревенского партийца является редким исключением разве только по своим общечеловеческим нравственным качествам, в остальном же он достаточно характерен для средней партийной массы в СССР. Будучи проводниками в жизнь антинародных директив „партии и правительства“, эти мелкие партийные сошки на деле являются лишь слепыми исполнителями злой воли правящего меньшинства, его рабами, мухами, втянутыми в сотканную с дьявольским искусством паутину большевистской внутрипартийной и внутригосударственной политики. Подавляющее большинство этих „ленинско-сталинских кадров“ состоит из лиц, наиболее всесторонне бездарных, недобросовестных, шкурников и карьеристов, способных видеть в партбилете своего божка и являющихся, по сути, лишь приложением и нему. И они то, без зазрения совести, строят собственное благополучие на горе и бедах вконец пришибленного и обесправленного подсоветсного народа.

Но известная, правда, незначительная, часть средних членов партии охватывает тех, кто или „записался“ в нее в первые годы по стадному инстинкту, или прельстившись трескучими фразами и многообещающими лозунгами, или же. наконец, оказался „втянутым“ либо „торжественно принятым“ (попробуй, откажись!) из числа рабочих-кадровиков и бедняков-крестьян. Среди этой категории партийцев порою, как жемчужное зерно в навозной куче, попадаются люди относительно честные по натуре, в которых большевизм не успел окончательно убить совесть, унаследованную при рождении. Не все из них, однако, достаточно сильны, чтобы раз и навсегда, даже и с риском для жизни, отрешиться от своего настоящего, поскольку оно не согласуется с их прежними идеалами. И эти „партийцы поневоле“ продолжают по инерции исполнять свои партийные обязанности и „нагрузки“, внутренне страдая от сознания того, что они являются винтиками чудовищной партийной машины, уродующей жизнь, давящей и калечащей людей. Некоторые из них кончают самоубийством, как, например, это сделал в в конце 30-х годов Агаси Ханджян, секретарь ЦК партии Армении, застрелившийся тотчас же после своего спора с Берия.³ Последний был тогда секретарем Заккрайкома⁴ партии и требовал от Ханджяна проведения мер, направленных к дальнейшему ущемлению интересов и без того обездоленного армянского народа.

Другие, отчаявшись, становятся на путь подпольной или открытой вооруженной борьбы, организуя и уводя за собой в горы и леса всех, жаждущих освобождения, и, в конце концов, неизбежно гибнут в неравных схватках. История Кавказа за последние тридцать лет полна подобных, иногда воистину героических, примеров.

Третьи, более слабые духом, не находят сил для такого разрешения внутреннего конфликта с самим собой и тянут далее партийную лямку, ожидая, как желанного чуда, падения большевистского колосса. Что в таком случае будете ними—до этого мысль их не доходит, довольствуясь убеждением, что только оно одно, рано или поздно, может избавить их от мучительных и неразрешимых внутренних противоречий.

Обычно, представители этой последней категории партийных работников, так или иначе, оказываются „чужаками“, „балластом“, „вредителями“, со всеми вытекающими отсюда последствиями; те же из них, коим, до времени, удается избежать этого, игрою случая, могут, подчас, сделаться жертвами роковых ошибок, подобных той, в которую так легковерно впал и злополучный колхозный парторг Минас Симонян, герой нашей повести.

Автор.

Пролог.

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе.

(Песнь Песней 4:7).

Кто эта блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами?

(Песнь Песней 5:10).

Таинственный гений предвечного Творца вселенной, достигнув Своего совершенства, создал чудо мироздания — Кавказ ... И когда сотворенное Им предстало перед Ним во всей своей чарующей красоте, — великий Зодчий земли и неба умилился делом рук Своих и благословил его на веки веков. И с тех пор над Кавказом — благодать Божья, и край этот называют благословенным...

Пленительный, сверкающий, величавый — как бы еще ни называли Кавказ—слова не в силах передать всей его невыразимой прелести. Поистине, край этот недаром зовется благословенным. Кто хоть однажды встречал восход солнца на его вершинах и в летнюю ночь смотрелся из его глубин в бездонно- манящее небо, с огромными, как нигде в свете, звездами,—тот навсегда проникся чувством священного восторга и преклонения пред Создателем, явившим миру эту ослепительную жемчужину.

И не только волшебной красотою своей, обилием плодов земных и сокровищами недр богат и именит сей легендарный край. Его суровое прошлое пестрит такими подлинно героическими образами и примерами, так насыщено несравненными образцами силы и высоты человеческого духа в его лучших проявлениях, что слава о них, в виде захватывающих былин и сказаний, давно уже, перешагнув его пределы, прошлась по лицу земли и, заслужив бессмертие, сделала Кавказ неизменным любимцем муз первейших поэтов всех времен, живших в подлунном мире.

Но небывало чуден Кавказ весной! Хорошо в эту пору обновления природы бродить по его тропинкам, карабкаться на скалы и, прислушиваясь к немолчному шуму низвергающихся в царящем вокруг безмолвии вод, полной грудью вдыхать живительный воздух гор, отдающий запахом прели, диких сосен и пробивающихся трав. Хорошо, вдруг остановившись, следить завороженным взором за плавными кругами горного орла на фоне дремлющих в полусне снеговых великанов и как то по особенному голубых небес.. В такие мгновения мысль, на минуту обретая крылья, взмывает ввысь, тело как бы теряет ощущение земного бытия, а душа, отрешаясь от мирской суеты, растворяется в единой гармонии Жизни, побеждающей Смерть. И лишь неожиданное блеяние вспугнутой чем то глупой овцы из близ пасущейся отары⁵, или коснувшийся ноздрей кизячный⁶ дымок, что синими струйками всползает вверх от оставшихся внизу плоскокрыших каменных домиков, приводит в себя забывшегося мечтателя...

Да не гневается терпеливый читатель за столь пространное начало рассказа, не совсем, может быть, совпадающее с названием последнего. Однако, жившие на Кавказе и любящие его поймут, как трудно, при описании чего-либо, случившегося там, удержаться от посильного воздания должного сказочным красотам этого вечно юного уголка нашей стареющей планеты. Полный своеобразной экзотики, Кавказ, зачастую, лукаво готовит человеку такие неожиданные, порой мало вероятные, сюрпризы, которые, равно как и снежные бураны среди летнего зноя, где нибудь еще покажутся почти немыслимыми. Натура коренного кавказца, то горячая и стремительная, как горный поток, то детски-доверчивая и мечтательная, как тихий осенний день, так же непостоянна, как и его родина.

И в известной степени под влиянием неотразимых чар и особенностей южной весны, когда человеческое сердце, вместе с распускающимися листьями, раскрывается для всего прекрасного и, подобно им, тянущимся к свету, стремится навстречу к добру, к счастью, и вере в возможность осуществления своих самых заветных желаний,— и мог иметь место случай в горах Кавказа, повесть о ноем пора уже начинать. Итак...

Глава 1.

Во второй год царствования Навуходоносора снились Навуходоносору сны, и возмутился дух его и сон удалился от него.

(Дан. 2:1).

...Был погожий апрельский денек 193.. года, один из тех дней, коими столь щедро наделена солнечная Армения. Минас Симонян, парторг одного из крупнейших колхозов⁷ в горах Зангезура⁸, медленно, опираясь на суковатую палку, брел по узкой тропе, кто змеилась вдоль берега небольшой, но быстрой речки, катящейся по самому дну горного ущелья. Был Минас высок и строен. Его похудевшее, бледное лицо, в рамке длинной и черной с проседью бороды, напоминало лицо аскета и для опытного глаза являлось отражением большой и многодавней внутренней борьбы, происходящей в этом человеке.

Впервые после длительной болезни, почти полгода продержавшей его в постели, решился Минас на такую дальнюю прогулку, не взирая на уговоры домашних не делать этого. Он уже порядочно отошел от селения, но, хотя ноги его, обутые в грубые чарухи,⁹ слегка дрожали от слабости, он, однако, не чувствовал усталости в это дивное весеннее утро. В душе его давно уже не было покоя, а сегодня с ним вообще творилось что-то странное. Началось с того, что прошлой ночью его душил кошмар. Ему чудилось, что огромный и аляповатый бюст Сталина, стоявший в комнате сельского парткома¹⁰, внезапно сорвавшись, свалился на него и придавил его стопудовой тяжестью. Хищно оскалившись из под усов, бюст вдруг ожил и откуда то взявшимися бронзовыми рунами стал душить Минаса за горло. Как ни силился, так и не сумел он освободиться из этой мертвой хватки и очнулся весь в поту, со свежим ощущением чьих-то холодных пальцев на своей шее.

Правда, Минас не придавал этому особого значения, объясняя все последствиями недавнего недуга, и лишь сердце его небывало замирало, как-бы в предчувствии какой то, нависшей над ним, беды.

Минас остановился, достал висевший у пояса широких и засаленных (из „чертовой кожи“¹¹) шаровар грязный кисет с махоркой, скрутил из обрывка старой газеты „козью ножку“¹² и стал высекать огонь с помощью куска кремня и обломка подковы. Понурив и приведя в порядок свои мысли, он продолжал путь, — куда? — он и сам не отдавал себе в том отчета, но что-то властно и против воли влекло его туда, в горы, подальше от дома.

Для характеристики нашего героя скажем, что он являл собой довольно распространенный тип „партийца поневоле“, чаще, пожалуй, попадающийся в захолустных сельских местностях. Он никогда не был правоверным коммунистом, даже и сделавшись парторгом. Никогда не отличался особой активностью, равно и особым умом, но зато, как старый николаевский служака, любил дисциплинированность и был исполнителен.