Читаем Дом последнего дня онлайн бесплатно

Моя деревня расположена на склоне огромной горы, внизу от долины и всего внешнего мира ее отсекает железнодорожное полотно, по ту сторону которого течет тихо журчащая, сонная река. Ночами при лунном свете гладь ее переливается серебристыми волнами, а под утро населяющие ее берега лягушки заводят такую оперу, что никакой Ла Скале не приснится. Услышав их кваканье, вероятно, сам великий Карузо побледнел бы от зависти, и притом, этими концертами можно наслаждаться ежедневно и совершенно бесплатно, вот только рано надо встать и спуститься к реке. С запада деревня обрывается глубоким полутемным ущельем, по дну которого бежит отнюдь не сонная, а, наоборот, шумная и веселая речка, стекающая вниз небольшими водопадами. К северу, поднимаясь в гору по извилистой, похожей на змейку, тропинке, ты упрешься прямо в кладбище. Оттуда, сверху, мир потусторонний смотрит на наш мир, словно взрослый на ребенка. За кладбищем начинается темный густой лес, про который существует столько преданий и примет, что одному туда и заходить страшно. С востока село наше упирается в огромную черную скалу, называемую еще скалой Амирани. Амирани – это древний герой местного фольклора, грузинский вариант Прометея. По преданию, именно на этой скале разгневанный бог приковал взбунтовавшегося героя, следы от чего заметны и по сей день. Судя по ним, торс и плечи у Прометея-Амирани, действительно, были могучие и мускулистые. Предание об Амирани я слышал с самого рождения и считал, что он – один из жителей нашего села, только живший давным-давно. Каково же было мое удивление, когда уже школьником из учебников истории я узнал, что Прометей – это герой-титан из древнегреческих мифов. И это не единичный случай в таком роде. Порой предания и реальность самым странным образом пересекаются друг с другом. Еще мой дед в детстве не раз видел, как местные крестьяне добывали золото в горных реках с помощью овечьей шкуры. Овчину, желательно с густой шерстью, просто стелили в реку поперек водного потока, заранее закрепляя ее веревками, чтобы не унесло течением. Спустя сутки ее вынимали из воды, и вся шкура светилась золотом. Вот вам и миф о «золотом руне». Оставалось лишь высушить овчину и стряхнуть с нее драгоценную пыль.

Когда ты родился и вырос в таком краю, то как-то по-иному воспринимаешь мир. Я, например, запросто могу представить себе, какими могли быть герои Гомера, доживи они до наших дней, да и представлять их не надо: достаточно приехать в наше село – и вот они, перед вами. Каким-то чудом высокие кавказские горы, оградив от внешнего мира, донесли до наших дней часть того волшебного мира, где человек и природа, небо и земля были единым целым, где человек был больше, чем человек. Мир сказок и мир реальности объединены здесь самым причудливым образом. Миф и сказка похожи здесь на реальную жизнь, а реальная жизнь – на сказку; и порой не отличить, где сказка, а где – явь. Поэтому пусть не удивляется читатель всему тому, о чем будет рассказано ниже. Я буду повествовать на языке того мира, в котором родился и вырос.

…

– Свобода – это одиночество, уйдешь от одиночества – и ты уже не свободен, – сказал как-то наш Гоги, когда спросили его насчет женитьбы, а потом добавил, – Говорю я вам: все беды идут от женщин.

– Но ты же не можешь всю жизнь оставаться один. Мужчина должен жениться, завести семью, – возразили соседи.

– Зачем?

– Как это зачем, ведь тошно станет жить одному.

– Или вдруг влюбишься в кого-то, что тогда будешь делать?

Гоги, нахмурив брови, как мальчик, стоящий перед трудной задачей, некоторое время обдумывал ответ, а потом, стукнув кулаком о стол, выпалил:

– Убью! Точно убью!

– Кого?

– Либо ее, либо себя, а может, обоих вместе!

Такой ответ весьма развеселил соседей, они похлопали парня по плечу и смеясь, разошлись по домам. Что взять с сумасшедшего, ведь Гоги был деревенским дурачком.

В Грузии каждая деревня имеет своего сумасшедшего, без этого никак нельзя; и если даже все жители села – люди с нормальной психикой, они все равно найдут среди себя кого-нибудь для этой роли. Лишь бы был тот хоть немного странным и чудаковатым, или, на худой конец, чем-то отличался от остальных, и этого будет достаточно. Гоги буйным не был и камней в людей не кидал, жил он один в дедовском доме, битком набитом книгами. Злые языки утверждали, что на почве этих книг у него и поехала крыша. К этому добавилась и учеба в художественной академии, где проучившись два семестра, он неожиданно все бросил и вернулся в родную деревню. Односельчанам все это действительно казалось весьма странным. Не было у Гоги ни коровы, ни овец, ни своего хозяйства, даже не понятно было, на что жил и чем питался. Рассуждал он вполне здраво, иногда даже высказывал умные мысли, видно, сказывалось влияние дедовской библиотеки; но порой наступало у него умопомрачение, и тогда сразу становилось ясным, что с головой у парня не все в порядке. Несмотря на спокойное выражение лица, со взлохмоченными волосами, одетый в протертую до дыр овечью шкуру, смотрелся он весьма странно и чем-то походил на снежного человека, каким его обычно изображают на страницах различных журналов. Эта овечья шкура и была его верхней одеждой круглый год, и в жару, и в холод.

Кто бы мог тогда предвидеть, что высказывания этого чудака насчет женщин и женитьбы сбудутся столь роковым образом, однако все случилось именно так, особенно насчет того, что все беды идут от женщин: прямо как в воду глядел.

А произошло вот что. Той осенью в деревне справляли свадьбу: семнадцатилетняя кареглазая красавица Эльза выходила замуж за местного парня. Звали его Левани, и он, только что отслужив в армии положенный срок, вернулся домой. Все шло хорошо, пока среди шумного застолья вдруг не обнаружилось, что невеста куда-то пропала. Сначала искали во дворе, потом в соседних домах (может, уставшая от шумихи девочка где-нибудь легла отдохнуть). После всерьез обеспокоенный народ обыскал все село, но напрасно: невеста как в воду канула. Свадьба сорвалась, и пьяный народ теперь возмущенно шумел.

– Если не любила, кто ж ее насиловал, зачем дело было до свадьбы доводить и с бедным парнем так поступить?

– Будто не знаешь ее отца? Нодари упрям как осел, привык, чтоб все по его было, небось, дочку насильно замуж выдавал, а она против его воли и пикнуть не смела.

– И что теперь, теперь-то что, позор ведь какой на все село наше!

– Что ж теперь будет, ой, что будет! – голосили деревенские бабы.

– Мераби из верхнего села, помнится, ухлестывал за нашей невестой, только отец Эльзы и на оружейный выстрел этого разбойника к себе не подпускал.

– А что, – живо отозвался Нодари, – не для того я растил дочь, чтобы она своему мужу-рецидивисту всю жизнь в тюрьму передачи носила. Точно, это его рук дело!

– Чего здесь зря языками чесать, пошли всем миром, заступимся за правое дело! Похитить невесту из-под венца – да такого в наших краях отродясь не бывало!

– Ну чего…, пошли уж…, – обратился Нодари к жениху, все это время молча стоявшему с налитыми кровью глазами, готовому от стыда провалиться сквозь землю. Словно очнувшись от слов будущего свекра, разгоняя хмель, тот тряхнул головой:

– Подождите меня, ружье возьму с собой.

– Верно говорит, надо вооружиться, не с голыми же руками идти. Мераби – человек лихой, да и соседи его не ангелы, девушку так просто не отдадут.

Вскоре вооруженные охотничьими двустволками, крестьяне двинулись на верхнее село. И произошло то, что должно было произойти. Минув половину пути, толпа наткнулась на засаду, и в воздухе послышались короткие автоматные очереди, сразу отрезвившие пьяные головы.

Спустя час все село вновь собралось вокруг уже опустевших свадебных столов, и люди уже на трезвую голову обсуждали происходящее.

– Этого нужно было ожидать, их там шесть дворов, и все они родственники. Конечно, своего родича будут защищать.

– Да откуда же у них автоматы взялись?

– А ведь с охотничьей двустволкой против калашникова не попрешь!

– Люди, опомнитесь, какие двустволки и автоматы, – увещевал своих соседей Гоги, – мы что же теперь, из-за одной бабы троянскую войну затеем?!

– Видно, ты в своем городе совсем переродился, – огрызнулся Нодари, – лучше заткнись и не зли меня.

– У нас со свадьбы невесту увели, да после такого позора кто захочет с нами дело иметь, кто в нашу сторону посмотрит?!

– А если посмотрят, то разве чтоб плюнуть, – поддержал Нодари соседей.

– Надо кого-то послать на переговоры, пускай вернут девушку. А если упираться станут, всем миром двинемся, правда, у них автоматы, но нас-то больше.

– Ой, что будет…, что-то случится…, – голосили бабы. Тучи над селом, действительно, сгущались, и неизвестно было, чем это все могло закончиться, если бы вдруг посреди спорящих крестьян не появился Гела, старший брат Мераби, в сопровождении еще одного своего родственника. Увидев представителей из «вражеского стана», все замолчали и приготовились выслушать послов.

– Мы все из одного села, соседи как-никак, и негоже нам друг на друга войной идти, – начал свою речь Гела.

– Вы первые стрелять начали, – выпалил Нодари, – а теперь агнцами прикидываетесь, да? Люди ведь могли погибнуть!

– Стреляли мы поверх голов, только бы охладить ваш пыл. Вижу, что раненых среди вас нет. Одним словом, девушка останется у нас, а станете упираться – люди погибнут, кому это надо?

– Так и знай, я твоего брата на части разорву, – Левани уже терял контроль над собой, – куда он от меня денется, из-под земли достану!

– Лучше побереги собственную голову, она у тебя одна, – огрызнулся Гела. – Я пришел к вам не для того, чтобы угрозы выслушивать, а с предложением: пусть Котэ Кощей нас рассудит. Он в нашем селе самый старший. Если скажет, что надо вернуть девушку, мы вернем, ведь ее и пальцем никто не тронул, клянусь. Мой брат и Эльза любят друг друга, и невеста сама сбежала со свадьбы, никто ее силой не похищал. Условимся обе стороны, что примем решение старика, что скажете?

Предложение казалось справедливым, и потому все притихли. Котэ Кощей был глубоким стариком, настолько глубоким, что даже самые старые жители села помнили его именно таким. Люди рождались и росли, старели и умирали, а он все жил, оставаясь тем же ветхим старцем. В селе относились к нему с опаской и настороженно как к чему-то необъяснимому и непонятному. Казалось, что он видел и знал что-то такое, что было неведомо всем остальным.

Котэ Кощей выслушал суть дела от обеих сторон и пожал плечами:

– Чего ж вы от меня хотите, как бы я не рассудил это дело, кто-то все равно останется недоволен и посчитает мое решение несправедливым.

– Тогда спросим девушку, – предложил Гела, – пускай сама выбирает, за кого ей замуж идти. По-моему, это справедливо.

– Может, так и поступим? – спросил Котэ отца невесты.

– Еще чего! – возмутился тот, – какой спрос с глупой девчонки, задурить ей голову – раз плюнуть. Я как отец не желаю видеть свою дочь в качестве жены рецидивиста.

– Мой брат не рецидивист. В тюрьме сидел, это правда, так ведь ошибся по молодости лет, с любым такое могло произойти; что же теперь, до конца жизни парня этим упрекать?

– Это не мое дело, со своим братом сам разбирайся, а мне дочку верните!

– Так ведь любят они друг друга, – взмолился Гела, – сорвать свадьбу – не у каждого на это хватило бы смелости. Неужели непонятно: только настоящая любовь могла заставить их пойти на столь отчаянный шаг.

– Если даже для родного отца любовь дочери не аргумент, то она и не может быть аргументом, – подытожил Котэ Кощей. Что ж, я принял решение. Не люди, а Всевышний рассудит, кто из вас прав и кому должна достаться невеста. Перед божьим судом никто не посчитает себя несправедливо обиженным. Мы устроим конное ристалище, по пять всадников с каждой стороны, чтобы исключить любую случайность. Объявляю великий поход. Во избежание кривотолков завтра же все село, слышите, все село рассредоточится вдоль дороги, чтобы ни один поворот, ни один метр не остался без бдительного ока. Ристалище проведем строго по обычаю. Сторона победителя получит невесту, а коня победителя принесем в жертву, как это завещано нашими предками. Да будет так.

– Да будет так, – отозвались все.

Обычай этот столь древний, что своими корнями, несомненно, берет свое начало от язычества. От обычных соревнований конное ристалище отличалось своим религиозным характером. Его устраивали всегда во избежание кровопролития, когда людской спор или конфликт заходили в тупик. Спорящие как бы отдавали себя в распоряжение божьего суда, и уже не людская воля, а Всевышний определял, кто первый, кто победитель или кто прав. После окончания состязания коня победителя убивали, и его отрезанную голову приносили в жертву божеству. Ритуал этот был священным, но у него имелось и простое объяснение: считалось, что первое место и слава победителя даром не даются, и за все это нужно заплатить. Так или иначе, а платить придется. Ведь бог, он не только справедлив, но еще и завистлив к людской славе (явные отголоски язычества), так пусть победитель откупится конской головой и оградит себя от зависти бога. Во время ристалища все жители деревни шли в великий поход (это так и называлось), и длинной цепью выстраивались по обеим сторонам дороги, как бы непосредственно проверяя, все ли правила соблюдены подобающим образом.

…

Десять всадников сорвались с места и пустили своих коней галопом. По обычаю надо было преодолеть десять кругов по широкой ухабистой дороге, поясом охватывающей гору. Зрители, почти все мужское население деревни (присутствие женщин не допускалось, считалось, что женщина может сглазить), расположились по склону горы вдоль всей дороги, и дымя папиросами, с нетерпением наблюдали за скачущими всадниками. С утра подошли жители даже из соседних сел, так что склоны горы были сплошь усеяны народом, даже иголке негде было упасть.

– Бред какой-то, у парня невесту похитили, а мы здесь конное ристалище устраиваем, – недовольно ворчал Коба. – Да за такие вещи в былые времена кровью расплачивались.