Читаем Римская сатира онлайн бесплатно

^{1}Что за причина тому, Меценат, что какую бы долю

Нам ни послала судьба и какую б ни выбрали сами,

Редкий доволен, и всякий завидует доле другого?

«Счастлив купец!» — говорит отягчаемый летами воин,

Чувствуя, как у него все тело усталое ноет.

Если же буря бросает корабль, мореходец взывает:

«Лучше быть воином: что им! лишь кинутся в битву с врагами,

Час не пройдет — иль скорая смерть, или радость победы!»

Опытный в праве законник, услыша чем свет, что стучится

10 В двери к нему доверитель, — хвалит удел земледельца!

Житель же сельский, для тяжбы оставить село принужденный,

Вызванный в город, считает одних горожан за счастливцев!

Этих примеров так много, что их перечесть не успел бы

Далее и Фабий-болтун! Итак, чтоб тебе не наскучить,

Слушай, к чему я веду. Пусть бы кто из богов вдруг сказал им

«Вот я! исполню сейчас все, чего вы желали! Ты, воин,

Будешь купцом; ты, ученый делец, земледельцем! Ступайте,

Роли свои променяв, ты туда, ты сюда! Что ж вы стали?»

Нет, не хотят! А ведь счастье желанное он им дозволил!

20 После же этого как не надуть и Юпитеру губы!

Как же во гневе ему не сказать, что вперед он не будет

Столь благосклонен? Но полно! я шутку оставлю; не с тем я

Начал, чтоб мне, как забавнику, только смешить! — Не мешает

Правду сказать и шутя, как приветливый школьный учитель

Лакомства детям дает, чтобы азбуке лучше учились;

Но — мы в сторону шутку; поищем чего поважнее.

Тот, кто ворочает землю тяжелой сохою, и этот

Лживый шинкарь, и солдат, и моряк, проплывающий смело

Бездны сердитых морей, — все труды без роптания сносят

30 С тем, чтоб, запас накопив, под старость пожить на покое.

«Так, — для примера они говорят, — муравей работящий,

Даром что мал, а что сможет, ухватит и к куче прибавит.

Думает тоже о будущем он и нужду предвидит».

Да! но лишь год, наступающий вновь, Водолей опечалит,

Он из норы ни на шаг, наслаждаясь разумно запасом,

Собранным прежде; а ты? А тебя ведь ни знойное лето,

Ни зима, ни огонь, ни моря, ни железо не могут

От твоих барышей оторвать: никаких нет препятствий!

Только и в мыслях одно, чтобы не был другой кто богаче!

40 Что же в том пользы тебе, что украдкой от всех зарываешь

В землю ты кучи сребра или злата тяжелые груды? ..

«Стоит почать, — говоришь ты, — дойдешь до последнего асса[1]».

Ну, а ежели их не почать, что за польза от кучи?

Пусть у тебя на гумне хоть сто тысяч мешков намолотят;

Твой желудок не больше вместит моего: ведь если б

Ты, меж рабами, сеть с хлебами нес на плечах — ты, однако,

Больше другого, который не нес, ничего не получишь!

Что же за нужда тому, кто живет в пределах природы,

Сто ли вспахал десятин он, иль тысячу? — «Так! да приятней

50 Брать из кучи большой!» — Поверь, все равно, что из малой,

Лишь бы я мог и из малой взять столько же, сколько мне нужно!

Что ж ты огромные житницы хвалишь свои? Чем их хуже

Хлебные наши мешки?.. Ну, так если б тебе довелася

Нужда в кувшине воды иль в стакане одном, ты сказал бы:

«Лучше в большой я реке зачерпну, чем в источнике этом!»

Вот от того и бывает с людьми ненасытными, если

Лишних богатств захотят, что Ауфид разъяренный волною

С берегом вместе и их оторвет и потопит в пучине!

Кто же доволен лишь тем немногим, что нужно, ни в тине

60 Мутной воды не черпнет, ни жизни в волнах не погубит!

Многие люди, однакож, влекомые жадностью ложной,

Скажут: «Богатство не лишнее; нас по богатству ведь ценят!»

С этими что толковать! Пусть их алчность презренная мучит!

Так, говорят, афинянин один, и скупой и богатый,

Речи людские привык презирать, говоря о гражданах:

«Пусть их освищут меня, говорит, но зато я в ладоши

Хлопаю дома себе, как хочу, на сундук свой любуясь!»

Тантал сидел же по горло в воде; а вода утекала

Дальше и дальше от уст!.. Но чему ты смеешься?.. Лишь имя

70 Стоит тебе изменить, — не твоя ли история это?..

Спишь на мешках ты своих, наваленных всюду, несчастный,

Их осужденный беречь как святыню; любуешься ими,

Точно картиной какой! А знаешь ли деньгам ты цену?

Знаешь ли, деньги на что? Чтоб купить овощей, или хлеба,

Или бутылку вина, без чего обойтись невозможно.

Или приятно тебе, полумертвому в страхе, беречь их

Денно и нощно, боясь и воров, и пожара, и даже

Собственных в доме рабов, чтоб они, обокрав, не бежали!

Нет! Я желал бы, чтоб благ таковых у меня было меньше!

80 Если когда лихорадки озноб ты почувствуешь в теле

Или другою болезнью ты будешь к постели прикован,

Кто за тобою-то станет ходить и готовить лекарства? . .

Кто — врача умолять, чтобы спас от болезни и снова

Детям, родным возвратил? Ни супруга, ни сын не желают;

Ну, а соседи твои и знакомые, слуги, служанки —

Все ненавидят тебя! Ты дивишься? Чему же? Ты деньги

В мире всему предпочел, попечений любви ты не стоишь!

Если ты хочешь родных, без труда твоего и заботы

Данных природой тебе, и друзей удержать за собою,

90 Тщетно, несчастный, теряешь свой труд: как осла не приучишь

Быть послушным узде и скакать по Марсову полю!

Полно копить! Ты довольно богат; не страшна уже бедность!

Время тебе отдохнуть от забот; что желал, ты имеешь!

Вспомни Умидия горький пример; то недлинная повесть.

Так он богат был, что деньги считал уже хлебною мерой;

Так он был скуп, что с рабами носил одинаково платье,

И — до последнего дня — разоренья и смерти голодной

Все он боялся! Но вот, отпущенная им же на волю,

Та, что храбрее всех Тиндарид[2], не задумавшись, разом

100 В руки топор ухватив, пополам богача разрубила!

«Что ж ты советуешь мне? Неужели, чтоб жил я, как Невий

Или какой Номентан?» — Ошибаешься! Что за сравненье

Крайностей, вовсе не сходных ни в чем! Запрещая быть скрягой.

Вовсе не требую я, чтоб безумный ты был расточитель!

Меж Танаиса и тестя Визельева есть середина!

Мера должна быть во всем, и всему, наконец, есть пределы,

Дальше и ближе которых не может добра быть на свете!

Я возвращаюсь к тому же, чем начал; подобно скупому,

Редкий доволен судьбою, считая счастливцем другого!

110 Если коза у соседа с паствы придет с отягченным

Вымем густым молоком, и от этого с зависти сохнут!

А ведь никто не сравнит тебя с бедняком: все — с богатым!

Но ведь как ни гонись за богатым, все встретишь богаче!

Так на бегу колесницу несут быстроногие кони,

Следом возница другой погоняет своих им вдогонку,

Силится их обогнать, презирая далеко отставших.

Вот оттого-то мы редко найдем, кто сказал бы, что прожил

Счастливо век свой, и, кончив свой путь, выходил бы из жизни,

Точно как гость благодарный, насытясь, выходит из пира.

Но уж довольно: пора замолчать, чтобы ты не подумал,

Будто таблички украл у подслепого я, у Криспина[3]!

Флейтщицы, нищие, мимы[4], шуты, лекаря площадные,

Весь подобный им люд огорчен и в великом смущенье:

Умер Тигеллий певец: он для них был и щедр и приветлив!

А ведь иной, опасаясь прослыть расточителем, даже

Бедному другу не хочет подать и ничтожную помощь,

Чтобы укрылся от холода он, утолил бы свой голод!

Спросишь другого: зачем он именье блестящее дедов

Или именье отца на прожорливость тратит? Зачем он,

Тратя заемные деньги, припасы к столу покупает?..

10 Скажет: не хочет он мелкой душонкой прослыть или скрягой!

Хвалит, конечно, иной и его; а другой осуждает.

Ну, а богатый землями и в рост отдающий Фуфидий,

Славы развратного, имени мота боясь, не стыдится

Брать с должников пять процентов на месяц; и даже чем больше

Кто нуждою стеснен, тех более он притесняет!

Больше он ловит в добычу людей молодых, у которых

Строги отцы, и надевших недавно вирильную тогу[5].

Как не воскликнуть, услышавши это: «Великий Юпитер!»

Скажут: «Конечно, зато по доходам его и расходы?»

20 Нет! не поверишь никак! он сам себе недруг! Не меньше,

Чем у Теренция[6] сына изгнавший отец был страдальцем,

Так же и он — сам терзает себя! Но если кто хочет

Знать, к чему эту речь я веду, то к тому, что безумный,

Бросив один недостаток, всегда попадает в противный!

Так у Малтина туника отвсюду висит и тащится;

Ну, а другой поднимает ее до пупа. От Руфилла

Пахнет духами; Гаргоний же козлищем грязным воняет.

^{2}Нет середины. Одни только тех хотят женщин касаться,

Столы[7] которых обшиты оборкой, до пят доходящей;

30 Тот же, напротив, — лишь тех, что стоят под сводом вонючим[8].

Мужа известного раз из-под свода идущим увидя,

Молвил божественно мудрый Катон: «Твоей доблести — слава!

Ибо, надует когда затаенная похоть им жилы,

Юношам лучше сюда спускаться, оставив в покое

Женщин замужних». — «Такой я хвалы ни за что не хотел бы», —

Молвит под белой лишь столой ценящий красу Купиэнний.

Выслушать стоит вам — тем, что успеха в делах не желают

Бабникам, — сколько страдать приходится им повсеместно:

Как наслаждение им — отравлено горем обильным —

40 Редко дается, ценой сплошь и рядом опасностей тяжких.

С крыши тот сбросился вниз головою, другого кнутами

Насмерть засекли; а тот, убегая, разбойников шайке

В руки попал; а другой поплатился деньгами за похоть;

Слугами этот облит. Был раз и такой даже случай,

Что, волокиту схватив, совершенно его оскопили

Острым ножом. «Поделом!»—говорили все, Гальба же спорил.

В классе втором сей товар безопасней, конечно, гораздо —

Вольноотпущенниц я разумею, которых Саллюстий

Любит безумно, не меньше, чем истый блудник. Но ведь он же,

50 Если бы в меру желал быть добрым и щедрым, насколько

Средства и разум велят и насколько ему то пристойно

Быть тороватым, давал бы он вдоволь, себе разоренья

Сам не чиня и позора. Но тешит себя он одним лишь,

Любит и хвалит одно: «Ни одной не касаюсь матроны».

Так же недавно Марсей, любовник Оригины славной:

Отчую землю и дом актерке он отдал в подарок,

Хвастая: «Я не имел с чужими ведь аренами дела».

Но и с актерками жил и с блудницами он, а ведь этим

Больше, чем средствам, ущерб причиняется чести. Неужто

60 Надо отдельных особ избегать, не заботясь избегнуть

Зла, приносящего вред? Утратить ли доброе имя,

Иль состоянье отца промотать — одинаково дурно.

Разница есть ли, когда ты с матроной грешишь иль с блудницей?

Виллий (по Фавсте он стал зятем Суллы[9]) несчастный, прельстившись

Именем только, понес наказаний довольно и даже

Больше того: был избит кулаками он, ранен железом,

Выгнан за дверь был, когда Лонгарен находился в покоях.

Если бы, эту печаль его видя, к нему обратился

Дух его с речью такой: «Чего тебе? Разве когда ты

70 Пылом объят, то тебе непременно любовницу надо,

В столу одетую, дать от великого консула родом?»

Что он ответил бы? «Дочь ведь отца она знатной породы!»

Сколько же нас лучшему учит природа, вот с этим воюя,

Средств изобильем сильна, если только ты хочешь с расчетом

Жизнь устроять, различая, чего домогаться ты должен

Или чего избегать. Все равно тебе, что ли, страдаешь

Ты по своей ли вине, иль случайно? Поэтому, чтобы

После не каяться, брось за матронами гнаться: ведь так лишь

Горе скорее испить, чем сорвать удовольствие можно.

80 Право, у женщины той, что блестит в жемчугах и смарагдах

(Как ни любуйся, Керинф!), не бывают ведь бедра нежнее,

Ноги стройней; у блудниц они часто бывают красивей;

Кроме того, свой товар без прикрас они носят, открыто,

Что на продажу идет, выставляют: совсем не кичатся

Тем, что красиво у них, и плохого они не скрывают.

Есть у богатых обычай коней покупать лишь прикрытых,

Чтобы, зевая на круп, как нередко бывает, красивый, —

Пусть и на жидких ногах, — покупатель в обман не попался:

Зад, мол, хорош, голова коротка у ней, шея крутая.

90 Правы они — вот и ты не гляди на красивое в теле

Глазом Линкея[10]; равно не слепее известной Гипсеи

Ты на уродства взирай: «О ручки, о ножки!..» Но с задом

Тощим, носастая, с тальей короткой, с большою ступнею...

Кроме лица, ничего у матроны никак не увидишь:

Если не Катия — все ниспадающим платьем закрыто.

Если к запретному ты, к окруженному валом стремишься

(Это тебя ведь ярит), повстречаешь препятствий ты много:

Стража, носильщики вкруг, раздувальщик огня, приживалки;

Спущена стола до пят, и покрыто все мантией сверху —

100 Многое ясно предстать пред тобою мешает предмету.

Все на виду у другой: можешь видеть сквозь косские ткани

Словно нагую; не тоще ль бедро, не уродливы ль ноги;

Глазом измеришь весь стан. Или ты предпочтешь, чтоб засады

Строили против тебя или плату вперед вырывали

Раньше, чем видел товар ты? Охотник поет, как за зайцем

Вслед по глубокому снегу он мчится, а если лежачий —

Трогать не хочет; припев же: «Любовь моя так же несется

Мимо того, что лежит предо мной, а бегущее ловит».

Этою песенкой ты надеешься, что ли, из сердца

110 Страсти волненья, печаль и заботы тяжелые вырвать?

Иль не полезней узнать, какие преграды природа

Всяческим ставит страстям? в чем легко, в чем, страдая, лишенья

Терпит она? отличать от того, что существенно, призрак?

Разве, коль жажда тебе жжет глотку, ты лишь к золотому

Кубку стремишься? Голодный, всего, кроме ромба[11], павлина,

Будешь гнушаться? Когда же ты весь разгорелся и если

Есть под рукою рабыня иль отрок, на коих тотчас же

Можешь напасть, предпочтешь ты ужели от похоти лопнуть?

Я не таков: я люблю, что недорого лишь и доступно.

120 Ту, что «поздней» говорит, «маловато», «коль муж уберется»,—

К евнухам шлет Филодем[12], для себя же он лучше желает

Ту, что по зову идет за малую плату, не медля;

Лишь бы цветуща, стройна, изящна была, не стараясь

Выше казаться, белей, чем природа ее одарила.

Если прижмется ко мне и крепко обнимет руками, —

Илия[13] то для меня иль Эгерия: имя любое

Дам, не боясь, как бы муж из деревни в ночь не вернулся,

Дверь не взломали б, чтоб пес не залаял и, шумом встревожен,

Вдруг не наполнился б криком весь дом; побледнев, не вскочила б

130 С ложа жена, не кричала б участница: «Горе мне, бедной!» —

За ноги эта страшась, за приданое — та, за себя — я.

Без подпояски бежать и босыми ногами придется,

Чтоб не платиться деньгами, спиной, наконец же и честью.

Горе — попасться: я то докажу, хоть бы Фабий судьей был.

Общий порок у певцов, что в приятельской доброй беседе,

Сколько ни просят их петь, ни за что не поют; а не просят —

Пению нет и конца! Таков был сардинец Тигеллий.

Цезарь[14], который бы мог и принудить, если бы даже

Стал и просить, заклиная и дружбой отца и своею, —

Все ни во что бы! А сам распоется — с яиц и до яблок[15]

Только и слышишь: «О Вакх!» то высоким напевом, то низким,

Басом густым, подобным четвертой струне тетрахорда[16].

Не был он ровен ни в чем. Иногда он так скоро, бывало,

10 Ходит, как будто бежит от врага; иногда выступает

Важно, как будто несет он священную утварь Юноны[17].

То вдруг двести рабов у него; то не больше десятка.

То о царях говорит и тетрархах[18] высокие речи;

То вдруг скажет: «Довольно с меня, был бы стол, хоть треногий,

Соли простая солонка, от холода грубая тога!»

Дай ты ему миллион, как будто довольному малым,

И в пять дней в кошельке ничего! Ночь гуляет до утра;

Целый день прохрапит! Не согласен ни в чем сам с собою!

Может быть, кто мне заметит: «А сам ты? ужель без пороков?»

20 Нет! есть они и во мне, и не меньше, только другие.

Мений однажды заочно над Новием дерзко смеялся.

Кто-то сказал: «А тебя мы не знаем? Иль нам не известно,

Сам ты каков?» А Мений в ответ: «О! себе я прощаю!»

Это пристрастье к себе самому и постыдно и глупо.

Если свои недостатки ты видишь в тумане, зачем же