Читаем Пионовый фонарь: Японская фантастическая проза онлайн бесплатно

Есть в японском языке понятие «юмэ-моногатари». Означает оно «рассказ о сновидении», а также — «литература снов». Под этим термином подразумевается главным образом повествование о таинственных и загадочных чудесах. Есть и другие названия подобного рода литературы — например, «кайдан» («повествование о загадочном и ужасном») или «кидан» («повествование об удивительном»). И если до «ужасного» дело доходит отнюдь не всегда, то уж «загадочное и удивительное» представлено в средневековой японской фантастике во всем блистательном великолепии ирреального мира: около двухсот разновидностей всяческой нежити и нечисти населяют страну волшебных сновидений.

…Призраки и ожившие мертвецы; привидения, духи погибших воинов и убиенные роженицы; одноглазые карлики и трехголовые демоны; голодные духи — гаки, ведьмы и водяные — каппа; длинноносые лешие — тэнгу, русалки, черти всевозможных мастей и оттенков, чудовища с бычьими и лошадиными головами; небесные демоны — аманодзяку, бесы-мучители, истязающие в аду бедных грешников; девятихвостые лисы, тысячелетние кошки, гигантские змеи, рыбы и пауки, волки, обезьяны и прочие оборотни, способные принимать человеческий облик и насылать порчу и морок на смертных; причудливые, фантасмагорические создания: чудище райдзю, являющееся с раскатами грома; безгласый, безносый, безротый оборотень ноппэрапо; длинношеее страшилище рокуроккуби; животное нуэ — с головой обезьяны, лапами тигра, туловищем енота, хвостом змеи и голосом дрозда… В сонме этих немыслимых существ есть даже забавный одноногий зонтик (в Ночном хороводе демонов немало одушевленных предметов).

Вся эта злодейская колдовская рать, норовящая ввергнуть людей в беду и страдание, переселилась в мир японской волшебной повести и новеллы из разных «пределов» — из древнеяпонского мифа, зиждившегося на архаических верованиях, которые впоследствии легли в основу религии синто; из китайских, индийских легенд и сказаний; из буддийской притчи, пришедшей в Японию в середине VI века вместе с новым вероучением и значительно пополнившей легионы японской нечисти всевозможными демонами и чертями; наконец, из средневековой китайской новеллы чуаньци. Характерно, что иноземные пришельцы никогда не пытались вытеснить, уничтожить коренных обитателей темного царства, напротив, они не только мирно уживались с японскими традиционными духами и злыми богами, совместными усилиями изводя род человеческий, но и сами стремительно изменялись под воздействием исконных верований и представлений, приобретая новые, специфически японские национальные черты…

Сегодня, читатель, мы предлагаем вам побывать в этой стране грез и теней, которую «нельзя обозреть», но можно с легкостью вообразить, читая страницы сборника «Пионовый фонарь». Это будет к тому же и путешествие во времени, ибо в нашей книге представлены новеллы и повести о чудесах, относящиеся к различным периодам истории Японии от XVII века до нынешних дней.

Много веков раздирали Японию феодальные войны, но вот наступил год 1603-и. Князь Токугава Иэясу [2]был провозглашен сёгуном [3]и объявил своей столицей Эдо (нынешний Токио), находившийся в центре восточных провинций. Это знаменовало начало периода позднего феодализма в Японии.

Иэясу потребовалось не много времени, чтобы покорить оставшихся соперников, усмирить недовольных и объединить раздробленную страну в централизованное государство. При Иэясу и его наследниках Хидэтаде и Иэмицу в феодальной Японии прекратились междоусобные распри, воцарился долгожданный длительный мир, начался бурный расцвет ремесел, торговли и культуры.

Итак, воцарился мир, — и люди стали свободно, без страха за жизнь перемещаться по стране. Переезжая с места на место, путешественники, торговцы и ремесленники способствовали распространению и взаимообогащению местного фольклора; бродячие монахи и грамотеи доносили до масс в форме аллегорий и притч догматы буддийского вероучения, а также сведения, почерпнутые из заморских книг. Состязания по стихосложению, чайные церемонии, театральные представления, похороны, храмовые праздники и прочие людные собрания сопровождались непременными рассказами о чудесах; даже в деревнях при появлении заезжего гостя крестьяне сходились в дом старосты — послушать диковинные истории.

«Фантастическая» традиция в японской литературе уходит корнями в глубокую древность. Достаточно вспомнить хроники «Кодзики» (VIII в.) и «Нихонги» (VIII в.), «Японские записи о чудесах и удивительных происшествиях» («Нихон рёики», VIII в.), «Стародавние повести» («Кондзяку моногатари», XII в.) и «Повествования, собранные в Удзи» («Удзисюи моногатари», XIII в.). Но именно в эпоху Эдо [4]происходит обособление жанра «повествования о таинственном и ужасном», именно в эти века литература о чудесах пользуется всеобщей любовью — независимо от социального статуса, пола и образования, именно в это время она призвана играть особую роль в жизни общества.

Литературный канон «повествования о загадочном и ужасном» сложился в трех ранних сборниках — «Рассказах ночной стражи» («Тоноигуса», 1660 г.), собранных и записанных поэтом Огитой Ансэем; «Повестях о карме» («Инга моногатари», 1661 г.), принадлежащих кисти священника секты дзэн Судзуки Сёсана; и «Кукле-талисмане» («Отоги боко», 1666 г.), произведении первого японского профессионального писателя Асаи Рёи. Следует отметить, что составители сборников того времени выступали скорее как авторы, а не как собиратели сюжетов: при обработке легенд и преданий они вносили в них немалую долю своего литературного таланта. В эпоху Эдо подобные сборники уже начинают печататься как книги для массового чтения.

«Рассказы ночной стражи» (для того и рассказывались, чтобы не заснуть!) состоят в основном из «страшных» историй о проделках кошек, лис, пауков и прочих тварей, о чем свидетельствуют сами подзаголовки: «О чудовищном пауке», «О кошке-оборотне», «О крысах». «Рассказы» очень тесно связаны с фольклором. Все эти загадочные, обладающие злой колдовской силой оборотни по существу являются трансформацией древних японских легенд о недобрых духах — хозяевах грозной природы (нуси): в гневе они могли наслать мор и глад, ветер и ливень, сгубить урожай и скот, опустошить окрестности. Есть, правда, в сборнике и более поздние, буддийские, напластования, но их сравнительно немного. «Рассказы ночной стражи» достаточно лапидарны и незатейливы, но кажущаяся простота в сочетании с четким указанием места и времени действия создает странное ощущение достоверности происходящего.

Буддизм, проникший в Японию из Китая в середине VI века, принес идею бесконечной цепи перерождений и неотвратимости закона кармы. Человеку суждено возродиться — в зависимости от праведности или неправедности земной жизни — в одном из шести миров (Ад, Мир голодных духов, Мир скотов, Мир демонов Асура, Мир людей и Небо). И горе грешникам — в различных кругах ада их будут терзать различные бесы-мучители, а тюремщики — черти с бычьими и лошадиными головами — строго следят за неукоснительным исполнением приговора, вынесенного Владыкой Ада.

Подобные перерождения после смерти (а в особо «тяжких» случаях и при жизни) живописуют новеллы, входящие в «Повести о карме» Судзуки Сёсана. В сущности, это буддийские притчи, создававшиеся с совершенно определенной целью — пробудить в читателе веру в неумолимый закон кармы. При этом автор постоянно подчеркивает достоверность происходящего («Люди знали об этом доподлинно»).

Однако очевидно, что «Повести о карме», так же как и «Рассказы ночной стражи», скорее дань прошлому, литературный итог прежних верований. Разложение феодального строя и зарождение капиталистических отношений способствовали быстрому расслоению общества; жизнь простого человека становилась все труднее, гнет — все тяжелее, и фантазии перемещаются в область реальной действительности. Оборотни и духи еще живут и продолжают строить свои козни, а вот чертям и демонам приходится потесниться: в эпоху Эдо мало кто уже верит в возможность появления беса посреди людной улицы города. Теперь на авансцену повествования о чудесном выходят привидения…

Первые привидения и призраки появились в японской литературе довольно давно — вместе с буддийским вероучением (считалось, что излишняя приверженность земному не позволяет душе попасть в рай и она обречена на вечное неприкаянное блуждание — это объясняло природу происхождения призраков и привидений), но теперь, с резким усилением гнета и ужесточением регламентированности всех сторон жизни простого японца привидения стали выполнять новые, довольно-таки несвойственные сверхъестественным силам функции: в мечтах задавленного беспросветной жизнью и несправедливостью человека привидения совершали после его гибели то, чего он не мог добиться при жизни. А при жизни он не мог ничего, — ибо даже роптать было по тем временам преступлением, ибо за подачу крестьянской петиции полагалась смертная казнь.

Дух мертвеца бесплотен, свободен. Он может, он должен отомстить — восстановить справедливость. Только в фантазиях мог дошедший до последней черты отчаяния человек дать волю обиде и гневу. А потому чем прочнее становился режим, тем пышнее расцветал «кайдан». Горше всех была женская доля — участь существа совершенно бесправного и бессловесного. Известно буддийское изречение: «онна ва санкай дэ иэнаси» — «в трех мирах нет места для женщины». И потому именно женщины — слабые, хрупкие, обиженные, беззащитные — становились главными героинями литературы призраков, устрашающими в своей злобной мстительности. Новелла о чудесном приобретает трагические черты, а сквозь романтический флер проглядывает социальная тематика.

«Кукла-талисман» Асаи Рёи — один из первых сборников новелл такого рода. В то время в Китае жанр волшебной новеллы чуаньци переживал бурный расцвет. Принято считать, что практически все новеллы Асаи Рёи — переложения китайских оригиналов, в частности произведений китайского новеллиста Цуй Ю, вошедших в его знаменитый сборник «Новые рассказы у горящего светильника». Но можно, пожалуй, сказать, что Асаи Рёи превзошел в мастерстве китайского предшественника: лишь частично сохранив сюжетную канву, он заменил имена героев и географические названия на японские, ввел тонкие пейзажные описания и японские исторические реалии, а также национальные фольклорные мотивы, углубил психологическую мотивировку поступков героев. Подобный «привой» дал новые, экзотические плоды.

Нет нужды предварять имя Ихары Сайкаку, чьи произведения хорошо знакомы всем, кто интересуется японской изящной словесностью. Без этого имени будет неполной литература Японии, без его «Рассказов из всех провинций» — неполной история новеллы о чудесах.

«Рассказы из всех провинций» (1686) на первый взгляд стоят как бы особняком в творчестве Сайкаку — певца городской жизни. Но Сайкаку был одержим страстью к путешествиям и во время странствий собирал и записывал сюжеты местных преданий. Плодом изысканий явились «Рассказы из всех провинций», некоторые из них имеют явно фольклорные корни.

На небольшой новелле практически неизвестного у нас писателя Цуга Тэйсё («О том, как заветный лук стража заставы Ки однажды превратился в белую птицу») хочется остановиться особо — потому, что именно Тэйсё многие исследователи считают родоначальником ёмихон — литературы, предназначенной для серьезного чтения (в отличие от бытовавших в те времена книг-картинок), а еще потому, что новелла эта обнажает мощнейший пласт фольклорной традиции.

Если Асаи Рёи использовал тексты, написанные на классическом, литературном китайском языке, то осакский врач Цуга Тэйсё перелагал и адаптировал произведения, написанные на разговорном китайском, — при этом, разумеется, привнося японские реалии и колорит. Первый же сборник новелл о чудесном — «Гроздь цветов» («Ханабуса-дзоси», 1749 г.) принес ему громкую славу. «О том, как заветный лук стража заставы Ки…» принадлежит к другому сборнику — «Пышный луг» («Сигэсигэява», 1766 г.). Это прелестный рассказ о лисе-оборотне, которая превращается то в охотничий лук, то в белую птицу и морочит голову одновременно нескольким мужчинам, стремясь отвратить род человеческий от убийства живых существ. Вообще лиса — самый любимый и популярный персонаж многочисленных китайских, японских легенд и сказок. Герой одного из китайских преданий — император Юю (XXIII в. до н. э.) — берет себе в жены девятихвостую лису; другое предание повествует о небесной лисе, имевшей девять хвостов и золотую шерсть; японское слово «тэнгу», обозначающее лесного бога с длинным клювом, может также читаться как «амацу кицунэ» — «небесная лисица» (согласно легенде, тэнгу — упавшая с неба звезда); сказочная лиса Кудзуноха всем сердцем любит своего спасителя и рожает ему сына — будущего прославленного астролога и гадателя Абэ Сэймэя.

Как китайские, так и японские оборотни-лисы часто морочат людей не со злыми намерениями, ими движут благородные побуждения — любовь, чувство справедливости, стремление сделать добро, — а подчас и просто безобидное озорство. Они умны, преданны, обворожительно прекрасны, и способны не только сгубить, но и облагодетельствовать достойного — даже жертвуя своей жизнью. Таких пылких, самоотверженных, тонко чувствующих героинь можно встретить в «Лисьих чарах» китайского писателя Пу Сунлина, жившего в XVII веке; немало их и в японских новеллах о чудесном.

Читая новеллу Тэйсё, невольно забываешь о существовании китайских первоисточников, тем более что схожие легенды можно обнаружить и в средневековой японской прозе сэцува. «Как заветный лук стража заставы Ки…» вызывает чувство поэтической грусти и легкое восхищение удивительным японским механизмом адаптации явлений чужеродной культуры.

И все же гениальный Уэда Акинари пошел дальше Тэйсё. Непосвященному просто и в голову не придет, что многие сюжеты его шедевра «Луна в тумане» взяты из китайских произведений, главным образом новелл того же Цуй Ю.