Читаем В чужих глазах иное отражение онлайн бесплатно
С зеркалами Ядвиге смолоду не везло: в какое ни посмотрится — все кривые. Она уж и не смотрелась. Зачем? Волосы расчесать да косу заплести и так можно.
Маманя утешала: это ништо, доча, с лица не воду пить, зато душа у тебя добрая. Надо только мужика хоть какого тебе найти, да тогда уж и не отпускать. Главное — чтоб стол богатый был, да совиньон в дому не переводился, нибудь всё и сладится. Чай, хозяйство есть, и огород, а кружовника на огороде вдоволь, с кружовника знатный совиньон выходит. А мужик, он когда вдоволь поест да совиньону выпьет, — всё ему делается хорошо да любо. И никуда он уже не денется. Вот, хоть на папаню погляди...
И верно, папаня Ядвиги жизнью, в целом, был доволен. Да и как иначе, почитай двадцать годов уже на хуторе. Прижился, стерпелся.
Так-то, конечно, ежели здраво посудить, деваться Косьме всё одно было некуда. Он же клеймёный, с рудника бежал, с-под самой Чёрной горы. Через болотину гиблую перебрался, лихолесье наскрозь прошёл. До самого Закомарья почти дошагал, а там уж и до паровой дороги рукой подать было. Только иначе повернулось: тутова, возле речки Каменки, он на кабана напоролся. Ладно, что жив остался, только нога у него с той поры хромая. Василина, мать Ядвиги, то лето отца своего схоронила, совсем одна на хуторе осталась. Думала уж в Закомарье переселяться, но дом жалко было бросать. Да и кому она там была нужна, в Закомарье? Там, после войны и так девок было в знатном преизбытке. И пригожих, и приодетых, ей, лесовичке, с ними не равняться. А тут вдруг случилось такое чудо, пошла Василина по грибы да и услыхала, будто в чепыжах стонет кто-то. Полезла поглядеть да и нашла там мужика. Страшной, правда, чисто варнак, ещё и зверем покалеченный. Но живой, однако, мужик. Вот счастье-то нечаянно привалило. Василина уж как его выхаживала, как выхаживала, ровно зайчонка какого. Травками, наговорами – выходила-таки. А он, волчина каторжный, как из дому выползать сподобился, стал в лес поглядывать, про тропки выспрашивать, далеко ли до ближнего села. Василина отвечала как есть, что до Закомарья мало десяти вёрст не будет да всё лесом, не доковылять тебе, гость любезный, ты уж оставайся, пока нога не заживёт, зиму перезимуешь, там видно будет, грибочков вот покушай, хорошие грибочки, давай ещё совиньону налью... В общем, приговорила, так Косьма и остался зимовать на хуторе. А на следующее лето дочка у них с Василиной народилась, Ядвигой назвали...
Нравом Ядвига пошла в маменьку, а вот статями да личиком больше в отца. Зеркала её не особо привечали, она и сама их сторонилась. Однако кручина нет-нет да и одолевала, чем дальше — тем пуще, только в заботах по хозяйству и забывалась. А то и дома усидеть невмочь было, тогда уж Ядвига сбегала в лес — летом ли, зимой ли, по полдня пропадала. Приходила, а папаня подсмеивался: ну как, доча, леший тебя не сосватал ещё? Но это он не со зла, выпимши просто. Потом и сам жалел, что так вот шутковал...
Кто бы подумал, что зимой гроза случиться может? Спокон веку такого не бывало, а вот поди ж ты. Вдруг как просверкнет по небу, после как загрохочет на весь лес, и ветром дерева как станет качать. Ну чисто буря. Ядвига аж в снег повалилась, да под ёлку заползла, схоронилась под лапником. Мало ли что. Однако гроза тутож и прокатилась. Снова всё стихло, будто не было ничего. Да и полно, гроза ли то была? А что было? Вылезла Ядвига обратно, отряхнулась и пошла на речку поглядеть, что там громыкнуло. Малость страшновато было, но больше любопытственно.
Пришла до берега, стала за деревцом, высунулась чуть, стрельнула одним глазком, потом и в оба глаза стала смотреть. Эко же невидаль небывалая: то ли лодка, то ли не лодка, в речке лежит, лёд проломила, пар от неё валит. Виду чудного: округлая, к краям суживается, без окон, железная вся, блестит. Откуда взялась — непонятно, не могла по речке приплыть, и с одной стороны лёд нетронутый, и с другой. Чать по воздуху чудная лодка летела, по-над лесом, а тут и грянулась, вишь и деревья на берегу поломаны. А и то, мало ли чудес на белом свете придумано, окроме паровой дороги...
Ой, а на берегу-то, мама родная, никак мужик? Небось с лодки выпал, в снегу лежит, не шевелится. Живой ли?..
Ядвига совсем страх забыла, из-за дерева выскочила, побежала вниз по склону.
Мужик, как есть мужик! Правда, також на вид чудной, небось чужинец какой, из краю далёкого. Росточку-то сам невеликого, а голова большая, что твоя корчага, и плешивая совсем. Нос пуговкой, ротик узенький, в ниточку, и ухи как-то не так закручены. А какие глаза – неведомо, зажмуреные они. И синий весь, замерз сталбыть в снегу лежамши. Одежа-то на нём для зимы неподходящая, тоненькая, гладкая да блескучая. Может, шёлк или другая какая материя; Ядвиге не отличить, сроду шелков не видала, слыхала про них только.
Ну, что делать, подхватила его, сердешного, Ядвига на руки, пока совсем в снегу не окочурился, да и поволокла домой. Весу-то в бедолаге не более, чем в куле с мукой, а кули волокать она с малу привычная.
Косьма как увидал, кого дочка в избу принесла, чуть с лавки не упал. Так и зашёлся, сатанея:
– Что за леший? Тащи немедля его обратно в лес!
Ядвига, однако, заупрямилась.
– И вовсе никакой не леший, чужинец энто. Не можно его обратно. Замёрзнет ведь, жалко.
Косьма хотел уж своей клюкой её поучить, замахнулся даже, а потом руки опустил. Видит: стоит, растопырилась, чучело энто загораживает. И не отступится, знамо же, Василины характер, ежели чего в голову заберёт — никакой палкой не выколотишь. Да Василина не больно-то и позволит палкой охаживать...
– Вот же дура девка! – молвил Косьма с досадой.
Тут и задняя дверь отворилась; Василина из хлева вернулась.
– Об чём ругаетесь? Аж со двора крик слыхать.
Косьма клюкой в угол ткнул.
– Ты глянь, мать, какое страховидло доча наша из лесу приволокла.
Василина поглядела; споначалу её тоже оторопь взяла. Потом поглядела опять: ну чего, вроде и ничего, хотя не красавец, мало не сказать урод, ручки да ножки махонькие, башка здоровая, сам тощой больно да к тому ж синий, непонятно, в чём и душа держится. Дышит тяжко, с присвистом, болезной. Неужто тоже с рудника бежал? Нет, навряд ли, такой заморыш и летом бы досюда не добрался, не то что зимой. А уж одёжа-то какая чудная...
Обернулась к дочери, нахмурилась для виду.
– Где и нашла сокровище этакое?
– На речке, как раз где омут, – зачастила Ядвига. – Лодка там железная, верно, с неба упала. А энтот на бережку лежал. Небось, шибко ударился, чуть не дух вон. Я и подобрала, а то бы околел в снегу.
– Пускай бы и околел, нечистая сила, – пробурчал Косьма. – Разве энто человек? Где слыхано, чтоб люди в лодках по небу летали? Ты присмотрись сама, какой же энто человек?
– Не блажи, – сказала Василина коротко, но весомо.
Косьма бороду встопорщил, однако примолк.
Василина посмотрела на Ядвигу, без лишних слов всё тут про неё и поняла. Покачала головой, вздохнула. Ладно, что уж там, видать доля у них такая, у лесовичек: найдёнышей с лесу притаскивать да выхаживать.
– Давай хоть в закут его снесём что ль, к печке поближе, на ларь покладём.
– Я только овчинку на ларь постелю, – подхватилась Ядвига.
Застелили чужинцу лежанку, снесли его за печку. Косьма, недовольный суетой возле чужака, громко сопел, хмурил брови. Затем обронил:
– Без толку. Всё одно он у вас помрёт, синюх энтот.
– Поглядим, – ответила Василина. – Помрёт так помрёт, а не помрёт – значит, жить будет.
Косьма опять засопел, потом засобирался куда-то: снял с крючка тулуп, кряхтя, принялся обувать валенки.
Василина встала над ним, упёрла руки в бока.
– Куда навострился?
– До речки схожу, пока светло. Погляжу, что там за лодка чужинская.
– Издаля только, – остерегла Василина. – Близко не подходи. Мало ли что.
– Небось и сам не дурак, соображу, – буркнул Косьма. – Сами тут вокруг себя глядите лучше.
Нахлобучил шапку и вышел.
А Василина опять пошла в закут, где дочка возилась с чудным мужиком. В овчинку его завернула, сама сидела с краешку, комкала в руках платок.
– Ой, мама, не знаю, что и поделать с ним. Я уж укутала его, а всё одно синий и дрожит весь.
– Надо совиньону ему глотнуть, – сказала Василина, поразмыслив. – У Косьмы и от простуды, и от прочих хворей первое средство.
Сходила к столу, плеснула немного в плошку из жбанчика, который нынче с утра Косьме выставила. Жбанчик-то в половину штофа, там ещё на вечер оставалось. Вернулась к Ядвиге с её заморышем, велела:
– Ну-ка, голову ему приподыми да рот приоткрой, а я уж волью.
Ядвига сделала, как было велено.
Василина поднесла к синюшному ротику плошку, влила мужичку совиньон прямо в горло. Синюх вдруг выгнулся, ручками-ножками засучил, глаза распахнул — батюшки-светы, вот так глазища! — заперхал, да и всё, что в глотку ему было влито, обратно выплюнул.
– Вот же беспутной! – в сердцах сказала Василина. – Такое добро зазря переводишь. Хорошо, Косьма не видал, а то бы враз на месте зашиб. И нас заодно.
Ядвига только утёрлась платочком.
– Непривыкший он к нашему совиньону. Вона как проняло, до слёз.
– Оклемался зато, – сказала Василина. – Знать, и ему помогло. А глазища-то, глазища! Что твой филин. Только молчит, даже не ухает. Немой никак.
– И пускай немой, не помер бы только. – Голосок у Ядвиги задрожал. – Вона, обратно глаза зажмурил. Но уже не дрожит, правда. – Она заботливо подоткнула овчинку под лежащего, ласково погладила по непомерной лысой башке. – Ты уж не помирай, ладно? У нас тут только зимой так холодно, а летом — очень даже хорошо. Солнышко светит, птички в лесу поют...
Василина дивилась, качала головой.
– Раздеть бы его надо да поглядеть, всё ли с ним справно. Вдруг увечье где какое. Или паршивый...
– Не может он паршивый быть, – возразила Ядвига. – Вона какой чистенький. И одёжа у него чистенькая, ни пятнышка на ней. А пуговок-то на одёже нету ни одной, и швов не видать. Стричь такую материю страсть как жалко, потом уж, как было, не сошьёшь.
– Ну, гляди сама. Твоя теперь забота, – сказала Василина и отошла.
За оконцем уже смеркалось; Василина запалила свечку. И где там Косьма запропал? Он, знамо дело, ходок тот ещё, но всё одно уж больно долго его нету. Василина сама было засобиралась до речки, оделась даже, а тут и Косьма вернулся.
Разделся, разулся, на лавку сел, в кружку себе плеснул и враз выпил. Затем ещё налил и выпил. А сам ни словечка. И вид такой, словно о притолоку крепко ударился. Ошарашенный.
Василина тихонько подсела подле него на лавку. Косьма опять потянулся к жбанчику, а она в сторону отодвинула.
– Ну как? – спросила. – Видал лодку?
– Нет, – ответил Косьма, – не видал.
И опять замолк.
Василина не отступилась, продолжила расспрашивать.
– А чего видал? Чего язык-то проглотил? Сказывай.
– Так а чего сказывать. Сам не пойму, что видал. Вроде и место знакомое, сколько раз я на том омуте бывал — и не счесть. Вот и нонче, ежели особо не приглядываться, — вроде всё как раньше. А приглядишься — нет, всё же что-то не то. Вроде как и есть там что, а ни в какую не углядеть. Будто кто глаза тебе отводит. И близко не подойти, ноги сами в сторону шагают. Заколдованное место, не иначе.
– Скажешь тоже, – усомнилась Василина. – Всегда был омут как омут. Кто ж его вдруг заколдовал?
– Знамо кто, – тяжко молвил Косьма. – Синюх энтот самый, лихоманка его забери.
– Плетёшь ты, сам не знаешь что, – сказала Василина. – Как бы он омут заколдовал, коли его там уж и не было? Ядвига его унесла.
– Почём мне знать, я с нечистой силой не вожусь, – хмуро сказал Косьма и сграбастал заветный жбанчик. – А только всё он, больше некому. Зря ты его приветила, чужинца энтого. Как бы потом пожалеть не пришлось.
– Ништо, небось не пожалею, – сказала Василина. – Приветила уж одного, не жалела пока...
Всю ночь просидела Ядвига подле чужинца. И потом ещё следующий день. Отходила только Василине по хозяйству помочь, а потом — сразу обратно, в закут, где лежал в беспамятстве синюх, закутанный в овчинку. Спал он долго, до самого вечера, однако же, супротив ожиданий Косьмы, так и не помер. Но и подняться пока тоже не мог, ворочался только, да по сторонам зыркал. Есть ничего не стал: Ядвига уж и щей кислых ему подносила, и пирога с ливером, и яичко крутое — нет, ни в какую. Молочка тёплого с мёдом в плошке развела, это выпил. Затем обратно уснул.
Подниматься чужинец стал лишь на третий день. Да и то тяжко ему далось, коли Ядвига не поддержала — непременно бы на пол повалился. Косьма кривился на такое глядючи, а Василина помнила: сам-то он, почитай, неделю пластом лежал, от кабана пострадамши.
Прозывали чужинца по-разному: Косьма — всё так же, синюхом, а Ядвига стала кликать Сенечкой, Василина же то так, то этак. Впрочем, раз уж именовать стали, то как бы и признали уже, как бы стал чужинец и не совсем чужой.
К хозяйству-то он не шибко был приспособлен: ручки малы больно, да хилые, колун нипочём не поднять. Зато пальчики имел чуткие, к механике, как оказалось, способные. У Василины ходики в дому имелись, от деда ещё память, стояли уж который год — Ядвига, когда малая была, за гирьку потянула, они и стали. Косьма их открывал, глядел в нутро, потом сказал, не починить, механизьм тонкой, ему не суметь. А чужинец — сладил: один день все заняты были, его уж без пригляду оставляли, он до ходиков и дотянулся, снял их со стены да и разобрал, все колёсики с пружинками по скатертке разложил. Василина первая увидала, сперва ругаться на него хотела, потом глядит — не из озорства он, а вроде как с понятием. И верно, повозился чужинец с ходиками, обратно собрал, ни одного лишнего винтика не забыл. Повесили ходики на стену, гирьку подтянули — они и пошли. Стрелки только на глазок поставили, по солнышку.
А ещё чужинец всё на зеркало заглядывался, что в простенке висело. Ну, прямо девица красная, ворчал Косьма, и не скажи, что мужик синий. К зеркалу чужинец тоже ручонки тянул, но высоко оно висело, с низким росточком и не достать. Зеркало Василина ему не доверила, и Ядвиге настрого запретила. Большое зеркало, светлое, немалой ценности вещь, и хрупкая очень, а ну как разобьёт ненароком — где другое такое возьмёшь? Нет, не можно.
Тогда Ядвига потащила Сенечку наверх, в светёлку. У неё там свой сундук имелся с приданым, а в сундуке, среди прочего, и зеркало лежало, в холстинку завёрнутое. Тоже ничего так, в оловянной оправе, но поменьше, в две ладошки размером. Им-то она, как хотела, могла распоряжаться, только всё одно не смотрелась в него, вот и убрала. Теперь вот снова достала, не для себя, для Сенечки.
Развернула Ядвига холстинку, подала зеркало чужинцу.
– Вот, Сенечка, погляди, что у меня есть.
Чужинец тут же зеркало схватил, принялся его гладить да ощупывать — с одного краю, с другого, то так наклонит, то этак... Ан нет, что-то всё не по нему.
– Нешто не нравится, что кажет? – спросила Ядвига. – Вот и мне тоже...
Отдал чужинец зеркало обратно, сам вроде как пригорюнился, голову повесил.
– Ты не тужи, Сенечка, – утешила Ядвига, – Мы уж с тобой как-нибудь...
