Читаем Странники и Островитяне онлайн бесплатно

Ли — имя мое, а это мой дом, и в нем я ожидаю тебя. Долгие годы ты отсутствуешь, и долгие годы я жду. Но я жду терпеливо, потому что еще немного, и ты вернешься.

Возможно, ты и не подозреваешь о моем существовании, но я хорошо знаю тебя. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо из ныне живущих, ведь мы родились в один день, и с этого дня я наблюдаю за тобой, и я жду.

На моих глазах ты неохотно появился на этот свет из своего укрытия, и на моих глазах ты горевал о том, что оставил позади. И твое горе стало твоим первым подарком мне, и твое горе было взлелеяно мною.

Ты взрослел, и я тоже, всегда оставаясь у тебя за спиной, наблюдая за тем, как ты делал первые неуверенные шаги по дороге жизни, как ты обрел радость, как познал наслаждение. Но и другое известно мне: как к тебе пришла скорбь, как ты изведал гнев, как тебя нашла боль. И когда ты познал все это, ты повернулся ко мне. Ты повернулся ко мне и поднес мне свою печаль, и поднес мне свой гнев, и поднес мне свою боль, и наказал мне заботиться о них. И эти дары были приняты и взлелеяны мной.

На каждом перекрестке тень моя следовала за твоей тенью, глядя, как ты шел по тропе, единожды избранной тобою. Но всякий раз, выбирая новый путь, ты отказывался от всех остальных и испытывал сожаление о тех дорогах, по которым не удалось пройти, и о том, над чем ты был не властен, и о том, что когда-то могло случиться, но уже не сможет произойти. И так ты познал разочарование и чувствовал горечь. И ты предложил мне все это, и все это стало заботой моей.

Твои тревоги подарили мне силу, твое горе наделило меня стремительностью, твой гнев дал мне гибкость, а твоя печаль придала мне смелости.

И вот теперь здесь, в своем доме, я жду. На чердаке, в подвале или в каком-нибудь укромном уголке я жду. Ибо год за годом мне не остается ничего иного, как ждать. Иногда ночью, когда лишь звезды наблюдают за мной, я выбегаю в сад, упиваясь его запустением. Иногда на рассвете я выхожу на берег и там отдаюсь благодарным водам. Иногда на закате я стою у зеркала, совершенствуя свои фантастичные позы, восхищаясь косым лучом света, играющего на безупречных очертаниях моего тела, плавной линией рук и ног, нежным контуром скул.

Но больше всего остального я люблю танцевать. Я танцую под мою тайную, темную музыку. Безмолвно выполняя бесконечный узор, вращаясь в переплетении арабесков, качаясь, наклоняясь, кувыркаясь, подскакивая, скользя, переворачиваясь с ног на голову — земля над головой, ноги в воздухе, — я исполняю танец тени.

И скоро пробьет час, когда тебе придется узнать меня. Скоро настанет время, когда тебе не останется другого выбора, иначе как толкнуть приоткрытую дверь — дверь, которая защищает тебя от всего, что ты хотел бы забыть. И когда ты отворишь приоткрытую дверь этого дома, тебе придется посмотреть мне в глаза.

Ибо я твоя тень, и я защищаю тебя. Ты боишься меня, но нуждаешься во мне, ибо твой страх — это защита твоя, твой страх — это оборона твоя. Да, стены этого дома сложены из страха, и они крепки. Крепки настолько, чтобы защитить тебя от всего, что тебе нужно, но что ты не смеешь назвать; на столько, чтобы оградить тебя от всего, что ты желаешь, но не смеешь принять.

Ибо этот дом — мое царство, и в нем наедине с твоею скорбью и печалью, болью и гневом я обретаю все большую силу. Я становлюсь сильнее, я становлюсь стремительнее, я становлюсь смелее, становлюсь послушнее и готовлюсь к тому, что вот-вот произойдет.

Зима оказалась особенно суровой, и мое жалкое существование в этой убогой комнатушке постепенно стало приводить меня в отчаяние. Я истратил почти все сбережения, поэтому сейчас не могу позволить себе даже самое маленькое развлечение, и вынужден питаться самой простой, скудной пищей. У меня даже нет возможности поддерживать огонь в очаге на протяжении всего дня, поэтому около полудня я обычно отправляюсь прогуляться. В те дни, когда идет сильный дождь и гулять становится невозможно, мне не остается иного выбора, как лежать целый день в постели, завернувшись плотнее в пуховое одеяло, чтобы не замерзнуть.

Поначалу, уйдя в отставку с королевской службы, я полагал, что моей пенсии хватит, чтобы продержаться, по меньшей мере, месяцев пять. К моему прискорбию, на поиски приличной работы ушло гораздо больше времени, чем я рассчитывал. Проходят дни, складываясь в недели, и одно разочарование следует за другим. Я вынужден перебираться во все более и более дешевое жилье, и каждая новая комната оказывается темнее и холоднее, чем предыдущая. Иногда я ловлю себя на мысли, что сожалею о том, что решил оставить службу. Но, по чести, я вынужден признать, что человек моих лет больше не годен для армии.

Однако я привык к дисциплине и поэтому установил некоторый распорядок дня, от которого не позволяю себе отступать. Каждое утро в обязательном порядке я просматриваю колонки объявлений, обращая внимание на любую вакансию, которая дарит хотя бы небольшую надежду на то, что у меня будет работа. Я пишу прошения, а также прочитываю и складываю в папку все ответы, которые приносят с утренней доставкой. Увы, до сих пор ответов пришло совсем немного. И, откровенно говоря, вынужден признать, что нетребовательная позиция среднего звена, в которой я провел столько лет, плохо подготовила меня к тому, чтобы обрести новое место в этом незнакомом мире за стенами гарнизона.

Сегодня, к примеру, я написал семь писем. Однако с утренней почтой пришло только два ответа. В одном из них содержалось обещание сохранить сведения обо мне до тех пор, пока мои услуги не понадобятся, — сколько раз я читал подобные строки! — а в другом был категорический отказ. На большинство своих писем я так и не получил ответа.

Хорошо, хоть дождя сегодня не обещают. Как только закончу эту запись, отправлюсь, по своему обыкновению, на прогулку до курьерской конторы, что на другом конце улицы. После этого зайду на рынок. В последнее время моя еда состоит из тушеных овощей, но, чтобы подбодрить себя во время одиноких выходных, я время от времени позволяю себе роскошь — кусок дешевого мяса.

В это утро посыльный не принес ничего, но спустя некоторое время в дверь моей комнаты неожиданно постучали. К моему удивлению, за дверью стояла хозяйка меблированных комнат — дородная женщина, которая обычно без особой охоты поднимается по лестнице, предпочитая оставаться внизу, на кухне, со своими собаками. Однако сейчас она поднялась ко мне, держа в руке длинный белый конверт, с ярко-красной восковой печатью и моим именем, написанным торопливым, неразборчивым почерком. По ее словам, это письмо только что принесла пожилая дама, в длинном старомодном платье, явно не из Службы курьеров! Я поспешил к окну, но никого не увидел.

Как только хозяйка спустилась к себе, я дрожащими руками сломал печать на конверте и развернул единственный листок пергамента, который был внутри. Со все более растущим изумлением я прочитал письмо, которое оказалось не чем иным, как предложением работы! Я не смог вспомнить вакансию, на которую ссылался его автор, но, просмотрев свои папки, обнаружил следующее объявление:

ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ В РЕСТАВРАЦИИ

Мой особняк пришел в запустение. Он довольно велик, поэтому требуется немало труда, чтобы привести его в пригодное для жилья состояние.

Я бы с удовольствием воспользовался услугами надежных и трудолюбивых людей.

Если вы сочтете, что обладаете соответствующей квалификацией, пожалуйста, напишите по адресу…

Подпись была неразборчива. В последние месяцы я ответил на такое количество подобных объявлений, что эта коротенькая заметка, видимо, просто вылетела у меня из головы. Я попытался вспомнить, что именно я мог написать тогда, предлагая свои услуги. Вероятно, я приложил немало усилий, чтобы особо подчеркнуть методичный склад ума, способность руководить людьми, талант вести счета и блестящую способность быстро и эффективно решать организационные задачи, какими бы сложными они ни были.

Я внимательно прочел последние строки письма. Тот, кто написал его, приглашал меня прийти в любое удобное время по указанному адресу. Дом находился на окраине города. Название местности было мне знакомо, хотя как я ни пытался, но не смог припомнить частных домов в этом месте — ни полуразрушенных, ни еще каких-нибудь.

Во всяком случае, перед выходом мне нужно будет натереть ботинки, подровнять усы и почистить щеткой старый добрый мундир. Я полон решимости появиться перед будущим работодателем в самом располагающем виде.

— Подтяни носки, Майкл! Не смей идти в школу в таком виде!

Рыжик Браун остановился у ворот. Опершись о столб — ранец неуклюже свисал спереди, — он, осторожно балансируя сначала на одной ноге, потом на другой, натянул колючие серые носки. Он слушал, что говорила мать.

— И не забудь закрыть за собой ворота, — ее голос звучал раздраженно, — а то листья налетят и замусорят всю клумбу. И после школы сразу домой! Я запрещаю тебе болтаться на лужайке с мальчишками Хопкинсов!

Рыжик, вздыхая, потянул створки ворот, чтобы они закрылись, и сдвинул ранец на бок. Затем он побрел по узкой дорожке до угла, где та выходила на главную улицу деревни.

Мальчик жил вдвоем с матерью. При крещении ему дали имя Майкл Браун, но из-за его веснушчатого лица и копны рыжих волос, торчащих в разные стороны, все в деревне звали его Рыжик. Все, кроме матери и, конечно же, бабули Хопкинс. Его мать не любила клички. В сущности, в мире было множество вещей, которые не любила мама Рыжика. К примеру, она не любила стирать простыни и взбивать подушки. Это было удивительно, потому что она, казалось, стирала их почти всегда, не считая того времени, когда помогала в деревенской церкви. Она говорила Рыжику, что вынуждена стирать вещи других людей, чтобы зарабатывать на жизнь, и что иногда людям приходится делать то, что им не хочется. В доме всегда пахло мылом, крахмалом и выглаженным льном. Иногда дамы из больших домов приходили за своим бельем и забирали его через заднюю дверь, но чаще миссис Браун приходилось самой идти по главной улице, чтобы отнести готовый заказ.

А еще миссис Браун не любила, когда Рыжик спрашивал о своем отце. Она всегда говорила, что давным-давно ему пришлось уехать и что он никогда не вернется. Когда Рыжик пытался расспросить ее подробнее, она начинала креститься, и спустя некоторое время он понял, что ему не хватает храбрости спросить ее вновь.