Читаем У вас семь новых сообщений онлайн бесплатно

Стюарт Льюис

У вас семь новых сообщений

«Стюарт Льюис "У вас семь новых сообщений"»: АСТ; Москва; 2014

ISBN 978-5-17-084504-0

Аннотация

Луна — дочь знаменитого кинорежиссера и топ-модели. Через год после смерти матери она случайно находит ее мобильный телефон, а в нем — семь новых сообщений. Семь поводов разобраться в том, что произошло. Семь причин отделить правду от лжи.

От привычного Манхэттена до незнакомого Парижа — каждое сообщение ведет Луну к новым открытиям, новой дружбе, новой любви…

Стюарт Льюис

У ВАС СЕМЬ НОВЫХ СООБЩЕНИЙ

Быть хочу среди тех, кто тайн Твоих господин, или — один.

Райнер Мария Рильке. Часослов

Тебя нет, и это знание во мне,

Как нитка в иголке —

Чтобы я ни делал, везде оно оставляет след.

У. С. Мервин

Глава 1

Немного обо мне

Может быть, мне и четырнадцать, но я читаю «Нью-Йорк таймс». Я не ношу заколочки, не крашу свой сотовый лаком для ногтей и не схожу с ума по мальчикам. У меня нет подписки на «Твист», «Боп», «Флоп» или как там называются эти глянцевые журналы с постерами Джастина Бибера.

Знаю, я выгляжу младше своих лет, но только не называйте меня подростком. Так я чувствую себя запертой в аду, где насильно кормят диснеевскими конфетками и заставляют смотреть повторы «Ханны Монтаны». Но все осталось в прошлом. Кстати, кто придумал это имя? Я уверена, тот парень получает в год четверть миллиона долларов и ездит на «лексусе». Моя двоюродная сестра могла бы придумать имя получше. Ей пять, и она ездит на трехколесном велосипеде.

Я выросла на Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде. В детстве я думала, что наш водитель и есть мой отец. Он каждый день отвозил меня в школу и проверял, хорошо ли завязаны мои шнурки. Иногда водитель разрешал мне послушать «Нешнл паблик радио», пока сам болтал с консьержем. Он, кажется, знал их всех — людей в отглаженных черных куртках, таких же внушительных, как и здания под их зашитой. Но разумеется, он не был моим отцом.

Мой настоящий отец — режиссер. Когда я родилась, он достиг пика своей карьеры, потому мы почти не виделись. Отец постоянно снимал что-то в разных местах: в Африке, Японии, Австралии или Торонто. Сейчас некоторые кинокритики говорят, будто он исписался. Но мне кажется, люди становятся кинокритиками только потому, что у них не получилось стать кинорежиссерами. Себя я знаменитой не чувствую. Когда в «Вэнити фэйр» появилась наша фотография с премьеры его последнего фильма, моя учительница английского, мисс Грей, со свойственным ей энтузиазмом вырезала фото и прикрепила к доске. Сначала я была в восторге, но потом мне стало как-то не по себе. В конце концов я пробралась в класс после уроков и согнула снимок так, чтобы был виден только отец — его сияющее лицо, черные как смоль волосы и очки в тонкой оправе, которые, кажется, постоянно сползают с носа. Это его должны все узнавать. Отец всю жизнь смешивает актеров, сценаристов, операторов и монтажеров в большом блендере под названием «кинематограф», и в результате получается фильм. А я только шла рядом с ним и держала шпаргалку, когда он произносил речь.

Мой младший брат Тайл был слишком маленьким, чтобы пойти с нами на ту премьеру. Его назвали так потому, что мама, беременная им, спасалась от тошноты, лежа на испанской плитке у нас в ванной.[1] Мы садимся на пыльный бордюр, и я рассказываю, как съездила: об Оливере и его отце, о мальчике-скейтере, о латышской молитве и о Дарии с ее загадочной красотой.

— Судя по всему, поездка удалась, — подводит итог он.

— Понимаешь, есть одна проблема: думаю, я люблю Оливера, но понимаю, что слишком мала для этого.

— Милая! Если у тебя есть сердце, значит ты можешь влюбиться.

— Может быть, но я думаю, не стоит торопиться.

— Маленькими шажочками, — советует он, выскребая ложечкой остатки йогурта из своей чашки.

— Кстати, думаю, я наконец отпускаю ее. В смысле маму.

— Что ты имеешь в виду?

Мимо нас проходит пожилой человек с пакетом булочек из пекарни. Он широко улыбается мне.

— Я бросила ее телефон в Сену. С моста, который она так любила.

Он странно смотрит на меня.

— Я оставлю вещи, которые дал мне Ричард, и со временем прочитаю ее книгу, но мне хочется избавиться от этого груза, понимаешь?

— Хорошо сказано, я тебя понимаю.

— Хреново, что ей пришлось умереть. Что она врала отцу, что она больше никогда не посмотрит на меня так, будто я единственный человек на свете. Но сейчас я просто хочу жить. Я хочу фотографировать, проводить время с Оливером, путешествовать, учить Тайла хорошему и помогать отцу в его творчестве, потому что он счастлив, когда занимается своими фильмами.

Мы встаем и отряхиваем штаны.

— Кстати, я хочу чтобы ты знала: я горжусь тобой. И Ричард тоже.

— Честно говоря, эта поездка открыла мне глаза на многое. Мне понравились ваши друзья, ваш дом, все. Вы оба так добры ко мне, и, что еще важнее, вы говорите со мной, как со взрослой.

— Ну да, — говорит он и обнимает меня за плечи, — тут в Европе нравы посвободнее.

Тем вечером Джулиан и Ричард идут в гости, а я расслабляюсь, глядя европейское MTV и поедая темный шоколад. Прежде чем лечь, я иду в кабинет к Ричарду и пишу письмо отцу.

Папа!

Поездка была потрясающая. Ричард и Джулиан такие милые, их друзья тоже. Я не хотела тебе говорить, но я ездила в Париж, чтобы увидеться с Оливером и бросить мамин телефон с Пон-Нёф. Там я видела белого лебедя и думаю, это была она, хоть и не верю в такие вещи.

Я поняла, что отношения — это сложная штука, и в жизни есть не только черное и белое, и иногда выбрать серое — не так уж плохо. Не думаю, что так было для тебя. Знаю, мама разбила тебе сердце, и это было несправедливо. Но в моих воспоминаниях вы с ней постоянно смеетесь.

Не знаю, можно ли по-настоящему простить того, кто умер, но я стараюсь. Я знаю, что ей никогда не хотелось причинить тебе боль. Она просто была сама собой. И я знаю, ты не хотел, чтобы она выбежала на дорогу тем вечером. Хочу сказать, я поняла все это. Мы потеряли часть нашей семьи, но в этом никто не виноват. Так вышло, и сейчас нам надо обходиться тем, что осталось, а осталось не так мало. Люблю тебя, папа.

Луна

PS. Скажи Тайлу, что я прочитала его сочинение. Оно замечательное.

Глава 50

Я возвращаюсь

Прощаться с Ричардом и Джулианом нелегко, но я говорю им, что надеюсь вернуться. Битл дает мне свой электронный адрес и дарит пояс. Пусть не совсем то, что я ношу, но это не повод отказываться. В эконом-классе перелет до Нью-Йорка дается мне несколько труднее, чем в первом, но у меня есть мой айпод и мысли об Оливере, помогающие отвлечься. Когда я наконец оказываюсь дома, отец ведет меня ужинать и задает миллион вопросов. За десертом, своим любимым тирамису, он сообщает мне кое-что, что я не в состоянии понять сразу.

— Я договорился для тебя о встрече с Энни.

Господи. Энни Лейбовиц? Я поперхнулась своим шоколадным тортом.

— Что?

— Она прочитала статью в «Таймс» и позвонила мне среди ночи.

— Жесть.

— Это потрясающее знакомство. И наверное, она самый легендарный фотограф своего поколения. Да любого поколения, честно говоря.

Я вспоминаю, как маленькая вырезала ее фотографии и делала из них коллажи. Ее портреты, как окна в души людей.

— Она потрясающая. На самом деле я тоже хочу начать снимать портреты.

— Ну, ты сможешь помучить ее на эту тему. Мы поедем к ней домой, в Хэмптон.

— Круто.

Когда мы выходим из ресторана, он кладет руки мне на плечи.

— Кстати, Луна. Это я положил рекламку концерта в посылку. Так что я не удивлен твоей поездкой в Париж. Надеюсь, Ричард поехал с тобой.

— Конечно, — отвечаю я и добавляю: — На вокзал.

Он смеется и треплет меня по волосам.

— Папа!

— Да?

— Спасибо.

Я не могу расспрашивать его насчет актрисы. Не сейчас. Может быть, Битл права, некоторых вещей лучше не знать. Я знаю своего отца и уверена: это был обычный дружеский поцелуй. Я спрошу его когда-нибудь, но теперь я научилась понимать, что и когда уместно.

Мы приезжаем домой, и он включает видео, которое, как говорит, никогда никому не показывал. Он снял его на «Супер-8», в одни из первых выходных, которые они провели с мамой. В кадре появляются солнечные лучи.

— Пальцы неба, — комментирует отец.

Они в загородном доме у озера, мама совсем молодая. Она танцует на причале, и отец за кадром смеется. Потом он сталкивает ее в воду прямо в платье. Она пугается, но тут же понимает, что там достаточно глубоко и она не ударится. Когда мама выныриваете мокрыми волосами и стекающей с носа водой, то выглядит еще красивее. Слышно, как вздыхает мой отец и поют птицы в лесу. Потом кадр погружается в полную темноту за исключением одной-единственной свечи. Мама улыбается в камеру, на ее губах капли красного вина. Потом в кадре появляется лицо отца, который светится от счастья. Последние несколько секунд мама сидит в машине и подпевает радио, на фоне мелькают деревья.

Когда видео заканчивается, мы сидим в тишине и смотрим на темный экран. Наконец отец произносит:

— Хорошие были выходные.

Впервые за долгое время я вижу, что его глаза светятся. Как будто он вдруг вновь стал самим собой.

Мы долго обнимаем друг друга и расходимся спать. Я рада снова оказаться у себя в комнате. Когда я закрываю глаза, до меня доносятся звуки игры Оливера. На этот раз я знаю, он играет для меня.

Утром Оливер ждет меня на крыльце.

— Пятнадцать! — кричит он, поднимаясь мне навстречу.

Он изменился. Как он сумел вырасти за две недели? Я понимаю, что мои туфли не очень подходят к платью, но у всех свои недостатки.

— Привет.

Я пытаюсь вести себя холодно, Оливер еще не объяснил историю с Рейчел-один. Как будто прочитав мои мысли, он говорит:

— Понимаешь, она мне очень нравилась в тринадцать лет. Наши родители знакомы, мы отдыхаем неподалеку в Хэмптоне. Она себя так мерзко вела со мной.

Мы идем на восток и покупаем содовую с маленькой тележки. Оливер пытается расплатиться, но у него при себе только фунты. Моих денег хватает только на одну бутылку, так что вторую продавец дает нам бесплатно.

— И тут, прямо перед концертом, она принялась мне звонить и говорить, что скучает. И должно быть, Рейчел что-то сказала своим родителям, потому что даже мой отец пытался ее поддерживать. Но потом я узнал про их спор и чувствовал себя таким идиотом. Это даже хуже того, когда она меня отшила в тринадцать лет. Я попался в ее ловушку, но только на пару дней. Она насквозь фальшивая. Но с ней все кончено. Я всегда хотел встречаться с тобой. И я почувствовал, что ты рядом, перед тем как начал играть, тогда, в Париже. Понимаю, как это звучит, но я представил… Я представил, что мы с тобой одни в театре.

Думаю, это самое трогательное, что мне когда-либо говорили. Мы смотрим друг на друга, и у нас от нежности выступают слезы на глазах.

По дороге обратно он говорит:

— Оксфорд — это, конечно, очень круто, но как-то страшно.

— Ну да, а играть в битком набитом концертном зале в Париже — это так, мелочь.

Он улыбается и жестом приглашает меня войти.

Мы поднимаемся к нему в комнату. Оливер подходит к окну, которое выходит на мой дом, и затем поворачивается. Он искренне улыбается, его глаза светятся. Над головой расходятся лучи света. Он отходит от окна, и солнце на секунду ослепляет меня. Мы уходим в тень и медленно идем навстречу друг другу.

Оливер протягивает руки, и я прижимаюсь к нему.

Впервые со смерти мамы пропало ощущение, будто мое сердце стиснули огромные руки. Сейчас я чувствую себя невесомой, словно кто-то развязал узел внутри меня и я раскрываюсь, как цветок.

[1] От англ. Tile — плитка. — Здесь и далее примеч. пер. Его часто называют Кайлом, и он обижается.

Мой дядя, университетский профессор, живет в Италии. На десятый день рождения он подарил мне маленькую книжечку сонетов Шекспира, и иногда я читаю Тайлу свои любимые. Ему всего десять, но брат делает вид, что понимает. Думаю, ему нравится, как мелодично сочетаются слова. Тайл — хороший слушатель и почти всегда позволяет мне оставаться одной по первой просьбе. Если бы вдруг прилетел джинн и предложил выбрать какого угодно младшего брата, я предпочла бы оставить Тайла. От него хорошо пахнет, он никогда не разговаривает с набитым ртом и никому не выдает мои секреты.

Вот, кстати, один: я помню, как сказала, что не схожу с ума по мальчикам, потому что они непредсказуемые и неопрятные, но есть один, за которым я наблюдаю с восьми лет. Он очень аккуратный. Живет в доме напротив. Ходит в школу где-то за городом. Мне нравится думать, что она расположена в каком-то экзотическом месте вроде Барбадоса. За семь лет сосед сказал мне не больше десяти слов. Иногда, читая сонеты Шекспира, я думаю о его гриве светлых с рыжеватым отблеском кудрей и о том, как он размахивает своей школьной сумкой.

Он на год старше меня, и его зовут Оливер. Он ходит со странным изяществом, будто плывет над землей. А еще Оливер так хорошо играет на виолончели, что волоски на руках встают дыбом.

Иногда я лежу на кровати и представляю, будто его музыка написана только для меня и в окно вливается посвященная мне серенада. Музыка воспринимается лучше, если слушать ее, закрыв глаза.

Глава 2

И их осталось трое

У нас с Тайлом весенние каникулы, у водителя выходной, так что мы втроем едем на метро в зоопарк Бронкса. Мне нравится разглядывать людей в поезде, и я всегда пытаюсь подслушать, о чем они говорят. Я замечаю, что ноги Тайла свисают с сиденья, не касаясь пола. Мои доставали до пола, когда мне было шесть. Все думают, что быть высокой здорово, но только не тогда, когда ты маленькая девочка. Однажды я попыталась заговорить с мальчиками на нашем школьном балу, для этого мне пришлось сесть на корточки, будто я их тренер по баскетболу.

Колеса поезда издают громкий скрежет, и Тайл двигается ближе к папе. Наверное, это наш первый выход в качестве семьи из трех человек. Я разжимаю кулаки и смотрю на свои руки — такие же тонкие и хрупкие, как у матери. Я вспоминаю последнюю строчку из стихотворения, листок с которым висит у отца в кабинете: «Ни у кого, даже у дождя, нет таких маленьких рук». Наверное, автор хотел сказать, что каждый — единственный в своем роде. Каждая капля дождя, каждая пара ладоней, каждый человек в этом поезде.

Когда, почти год назад, отец приехал в мой летний лагерь в Нью-Хэмпшире, я сразу поняла: случилось нечто ужасное. Мы шли под парусом на озере, и неожиданно я увидела его на причале. В это время он должен был быть на съемках в Шотландии. Заметив рядом с ним директора лагеря, который изо всех сил махал моему вожатому, чтобы тот правил к берегу, я уже была уверена: что-то случилось. Как только мы пристали к берегу и я выпрыгнула из лодки, отец опустился на колени и обнял меня так крепко, что я почти не могла дышать.

— Твоя мама ушла и никогда не вернется, — прорыдал он мне в волосы. Слова, казалось, застревали у него в горле. Я никогда не видела его в таком состоянии и тут же поняла, что она ушла навсегда — умерла, а не сбежала, не переехала в другой город.

— Что?

— Несчастный случай. В городе. Ее сбила машина…