Читаем Налда говорила онлайн бесплатно

Я начал думать, что просто запаниковал сегодня, даже немного погорячился. Но я по-прежнему не уверен. Еще не знаю точно.

Я и сейчас дрожу, и очень хотелось бы поговорить с Налдой. Хотя бы совсем чуть-чуть. Чтобы понять, какие слова она скажет.

Понимаете, когда я был мальчиком, я почти все время слышал слова Налды; когда мы сидели на старом диване по вечерам, когда подметали листья днем в саду у зимней дамы. И всегда она рассказывала про меня самого и про то, как она стала за меня отвечать, и про мир тоже, про то, как в нем все работает. И если меня что сбивало с толку, я мог пойти и задать ей вопрос и послушать, как она говорит, и тогда постепенно все приходило в себя.

Но это было давным-давно. До криков, до того, как пришли люди и Налда исчезла. С тех пор я почти всегда боюсь и сбит с толку – всем миром и большинством вещей в нем. Почти все время.

И вот… Я еще не могу про сегодняшний день. Еще не знаю точно. Это важно, ведь я всегда должен быть настороже, потому что несу ответственность. Я часто многое неправильно понимал и горячился. Но я не знаю точно, так ли все было сегодня. Интересно, если бы Налда говорила, увидел бы я в конце концов другой смысл в том, что случилось, и перестал бояться? Или она бы посмотрела на свои ногти и сказала: «Ты сегодня все сделал правильно. Ты все сделал правильно, Т…»

Ой. Я же почти сказал вам, как меня зовут, а я не собираюсь говорить. Пока что. На всякий случай.

Вот что я сделаю вместо этого – я расскажу вам, что случилось сегодня днем и почему я все еще дрожу.

Первое, что вы должны знать, думаю, – я уже сколько-то работал в саду городского парка. Наверное, это первое. Я почти всегда пытаюсь найти работу в таких местах: во-первых, потому что садовничать – почти единственное, о чем я хоть что-то знаю, по крайней мере, единственная работа, которая мне подходит. И во-вторых, потому что не надо очень долго находиться рядом с людьми.

В этом месте, поскольку оно большое, мне вообще почти никогда не приходилось говорить с другими людьми, которые там работают. Чаще всего мне так много всего нужно было сделать после того, как я брал инструменты и получал задание утром, и до того, как снова возвращал все в сарай вечером. Я мог за весь день не увидеть никого, кто еще там работал. И это лучше всего. Я никогда подолгу не бывал рядом с другими людьми, потому что их манеры почти всегда меня сбивают с толку, и тогда я нервничаю.

Так вот, сегодня.

Почти весь день я провел с газонокосилкой – стриг траву в самом центре сада. А потом, когда подошло время заканчивать, отвез ее обратно в сарай и начал вытирать лезвия, чтобы начисто.

Мне всегда нравилось в сарае в конце дня, если там больше никого не было. Очень часто я старался работать дольше остальных, чтобы, когда я возвращался, они уже ушли. И часто, когда очищал инструменты и раскладывал все по местам, я любил садиться около окна и радоваться тому, что целую ночь больше не буду садовником. И тихо мечтать, как следующий день, может быть, освободит меня от этой работы.

Но вот сегодня, когда я все еще чистил лезвия от травы, я услышал, как сзади открылась дверь, и рассердился, что кто-то пришел и нарушил мой покой.

– Эх, опять забегался, – сказал голос, и я сразу понял, кто это был. Сразу понял, что это парень с картинками на руках. – А ты как? – спросил он, с грохотом раскладывая инструменты на полу, и я почувствовал, как весь сжался и застеснялся. И начал изо всех сил смотреть на лезвия газонокосилки, а сам все протирал их, хотя травы там не осталось совсем.

Никто из работавших в этом саду даже не пытался со мной заговорить больше одного или двух раз. Думаю, некоторые поняли, что говорить у меня получается не очень хорошо и я просто не знаю, как это правильно делается. А другие, думаю, они даже немного обижались, что я неправильно им отвечал. Ну, в общем, скоро все додумались оставить меня в покое, и это хорошо, потому что, значит, из меня не могла вылезти никакая информация, из-за которой они стали бы для меня опасными.

Но парень с картинками на руках был другой. Он и дальше разговаривал со мной, отвечал я ему правильно или нет. Ему вроде как было все равно, отвечал ли я вообще. И когда он развесил все эти свои лопаты и разные другие штуки, он передвинул стул от окна туда, где я чистил лезвия, и сел. Как бы сзади меня.

– Похоже, ты их уже почистил, – сказал он мне и немного подвинулся на своей табуретке. Но я все равно еще немного попротирал. Потом почувствовал, что это как-то глупо, встал, даже не зная, куда податься, потому что мне казалось, что он за мной следит, и убрал тряпку в шкафчик. Я даже притворился, будто что-то там ищу, надеялся, что он просто уйдет до того, как я закончу. Но он не ушел, а сидел и дальше.

Ну и вот, когда я повернулся, то заметил, что он за мной совсем не следил. Он просто трогал пальцами картинки у себя на руках и внимательно так на них смотрел. В общем, я понял, что у меня есть шанс, и сказал:

– Доброй ночи. – Голос у меня получился тихий и какой-то хриплый. А потом я быстро вышел из сарая и закрыл за собой дверь. Даже подумал, что мне удастся взять и уйти, потому что я отошел на пару шагов, а дверь все еще была закрыта. Но не так-то просто было убежать от парня с картинками на руках, и скоро я услышал, как дверь снова открылась и он что-то мне крикнул, пока вешал замок на дверь сарая, чтобы его запереть.

– Погоди-ка, – сказал он и побежал за мной. И хоть я прямо на него не смотрел, все равно краем глаза видел, как он повязывает косынку на голову. – Ты прямо сейчас очень занят? – спросил он, затягивая узел на затылке. – Знаю, ты не очень разговорчивый, но я хочу тебе что-то показать. Я сегодня кое-что нашел. Ты что сейчас делаешь?

Я тогда все еще думал о том, как бы от него убежать, и когда мы дошли до конца тропинки, которая ведет от сарая к главной аллее, я быстро повернулся к нему спиной и начал уходить.

Но он побежал за мной.

– Нам сюда, – сказал он, слегка ухватив меня за руку. – Не туда, сюда.

И вот, пока мы стояли и смотрели друг на друга, я наблюдал, как он теребит узел на затылке, и вдруг подумал, что, может быть, он просто одинокий и ему не хватает компании, о таких вещах я кое-что знал.

– Просто подумал, ты захочешь посмотреть на это, – сказал он. – Нашел сегодня утром на клумбе. Еще пока не знаю точно, что буду с ним делать, но тебе можно доверять, ты никому не расскажешь, так что, если хочешь, можешь посмотреть.

Он наклонил голову набок, а я все еще думал, как бы оттуда исчезнуть, но медленно повернулся в другую сторону, и он мне кивнул.

– Ты довольно странный парень, – сказал он. – Надеюсь, ты не против, что я так говорю. Но, господи-исусе… то есть я могу спорить: так, как ты себя ведешь, у тебя не особо много друзей завелось.

Потом он рассмеялся, а я попытался ему улыбнуться, но у меня не очень хорошо получается улыбаться людям. Перед зеркалом я могу сделать все, как нужно. Когда вижу свое лицо. Но каждый раз, когда пытаюсь улыбнуться кому-то, всегда думаю, что у меня не получится, и у меня не получается. Наверное, я всегда все порчу тем, что думаю об этом. Так что я отвернулся и начал смотреть на клумбы, как только понял, что с улыбкой ничего не вышло, а потом прикрыл рот рукой.

Мы долго шли по саду обратно, парень с картинками на руках и я. А потом мы прошли за сад, в другую часть парка. И всю дорогу он и дальше говорил, этот парень, а я, как всегда, почти ничего не понимал из того, что он сказал. Но он что-то говорил про то, как ему хотелось, чтобы не надо было работать в саду, и про то, как ему это не нравится, и меня это немного удивило. Удивило, потому что я всегда думал, только мнеэто не нравится, и это был секрет, я очень боялся, что если кто-нибудь узнает, я больше не смогу там работать. И тогда меня оставят без денег. Так что от его слов мне стало хорошо. И я захотел что-нибудь ему про это сказать и как-то согласиться. Но когда я уже готовился, он остановился и показал дерево рядом с изгородью.

– Я спрятал его там, – сказал он, – в дупле.

И он быстро пошел по траве и заставил меня идти за ним.

Дерево, к которому он нас привел, было очень большое и широкое, со старыми и сучковатыми ветками, и еще дупло внизу ствола, как он и говорил. И пока он стоял на коленях в траве, я прислонился к стволу и смотрел, как он шарит рукой внутри.

– Я думаю, тебе понравится, – сказал он мне. – Правда.

И вот тогда, когда он достал руку из дупла, сразу все стало случаться.

Понимаете, штука, которую он вытащил из дупла, оказалась ножом. Нож, с черной-пречерной рукояткой и длинным изогнутым лезвием. И когда он вставал на ноги, он мне очень странно ухмыльнулся, и время тоже начало идти странно. Для начала оно стало очень медленным, и за какую-то одну секунду я рассмотрел сумасшедшую ухмылку парня и некоторые картинки у него на руках, и еще я подумал: то, чего я так жутко боялся много лет, кажется, вот-вот случится. И потом, когда парень сделал еще один шаг ко мне, я увидел, как солнце блестит на лезвии. А когда он его повернул, солнце попало мне прямо в глаза, и время вдруг начало бежать, двигаться в два раза быстрее обычного.

А потом побежал я. К забору, а мой рабочий халат хлопал меня по коленям, и сердце ужасно билось.

Я слышал, как у меня за спиной что-то кричит парень, но не слышал, про что он кричал, и совсем ни разу не обернулся. Просто перелез через забор, как только до него добрался, порвал штаны и порезал ногу. На другой стороне я обо что-то споткнулся и упал. Но я ни минутки не лежал. Я вскочил и побежал быстро-быстро, как только мог. Бежал и бежал.

Для начала я прибежал в комнату, где жил все это время, пока был в городе. Но, как только я там появился, я понял, как глупо было такое делать. И поэтому я побыстрее собрал в котомку несколько важных вещей и выбежал.

И потом только и делал, что бежал.

Бежал и бежал. Снова и снова. Очень долго.

Налда говорила, что первый раз я появился у нее одетый в странную кучу тряпья, молчаливый и испуганный, и мне тогда исполнилось лишь два года. На мне была рубашка и брюки, везде подколотые булавками, говорила она, чтобы все это на мне держалось. И еще все это было закатано сверху и снизу так, чтобы те части меня, которые должны были торчать наружу, все-таки торчали.

Иногда, если Налда рассказывала мне историю про меня, она говорила, что я появился у нее весной, когда цветы только начинали возвращаться к жизни. А в другой раз она говорила, что я прибыл к ней зимой по улице, целиком покрытой мягким снежным одеялом. Но, как бы там ни было, в ее историях меня всегда привозил один из самых близких товарищей отца, привозил на пассажирском сиденье очень дорогой машины. И когда Налда рассказывала об этом, она всегда делала так, чтобы я хихикал, и говорила: «И я посмотрела на эту кучу рваного тряпья, которую он мне вручил, и подумала… Господи боже, что за проклятье надо мной нависло! Что я такого натворила, чтобы заслужить это?»

И потом она тоже всегда смеялась и прижимала меня к себе – ко всем своим темным шарфам и юбкам, и теплым волосам, и цепочкам. И теребила меня, чтобы я не переставал смеяться, пока я не просил ее рассказать про меня еще.

Налда так много историй знала. И я снова и снова просил ее рассказывать про меня и про всякие штуки в этом мире. Когда я просил ее рассказать новую историю, у нее всегда была новая история, и, послушав ее два раза, я придумывал ей название и просил рассказать ее снова и снова.

Но моей любимой историей всегда была история о том, как я первый раз появился у Налды, одетый в странную кучу тряпья, молчаливый и испуганный, когда мне только исполнилось два года. Эту историю я просил рассказать чаще всего. И после того, как Налда меня теребила, а я смеялся, пока не уставал, она иногда открывала жестянку, которую держала в ящике стола, – если была в особенном настроении. И тогда она доставала оттуда то, что, как она говорила, было булавками, которыми тогда была подколота моя рубашка и брюки. И она позволяла мне на них чуть-чуть посмотреть.

У меня эти булавки и сейчас с собой. Я их теперь храню в своей жестянке. И когда в этот вечер я схватил несколько всяких вещей, чтобы забрать с собой, эта жестянка там тоже была. Я ее чуть ли не первой закинул в котомку.

Я бы такое не оставил.

В этот вечер, когда я выдохся и не мог бежать дальше, я понял, что совсем не знаю, куда бегу. И поэтому остановился. И вот, когда я остановился, короче, я увидел, что рядом со мной автостанция. Тогда я пошел туда.

Я сначала хотел посмотреть карту около кассы, чтобы выбрать место где-нибудь не очень близко и не очень далеко отсюда. Какое-то место, о котором будет не очень просто догадаться и не сразу будет понятно, что я туда отправляюсь, на тот случай, если парень по-прежнему пытается меня догнать.

Но потом у меня появилась идея получше: просто пойти и посмотреть, где меньше всего людей в автобусе и в каком автобусе нет того, кто может оказаться переодетым парнем с картинками на руках. А еще это означало, что если он скоро меня догонит, то не сможет спросить в билетной кассе, куда я взял билет, и тогда застрянет. Если я куплю билет уже в автобусе.

Так что я нашел автобус, в котором почти совсем никого не было, и еще он ехал достаточно далеко. Я зашел в автобус, пробрался назад и сел рядом с аварийной дверью.

На всякий случай.

После того, как я сел, до отправления осталось совсем мало минут. Но я все это время лежал на своем сиденье низко-низко, прятался там, где меня не будет видно снаружи. И пока мы ехали по городу, я делал то же самое, только иногда подсматривал, чуть-чуть высовывался из-за нижней части окна, чтобы увидеть то, что можно было разглядеть. Я так и оставался, пока разных зданий не стало меньше, пока по двум сторонам дороги не остались одни поля, и город был уже от нас далеко. И только тогда медленно-медленно я начал наконец подниматься с сиденья, мне стало безопаснее. И еще я был благодарен, хотя и дрожал, что получил еще немного времени, чтобы дождаться той штуки, которую я жду.

Автобус уже больше часа ехал, когда я первый раз начал думать, что, может, там, в парке, я просто запаниковал. А потом погорячился.

До этого у меня в мыслях никаких сомнений вообще не было. Я был абсолютно уверен: то, о чем я думал, почти случилось. Но пока я сидел, крепко прижимая к груди котомку с вещами, и глядел, как темнеет небо над полями, я начал размышлять, как же парень с картинками на руках мог про меня узнать. Я почти никогда с ним не говорил, даже когда он пытался говорить со мной, я был уверен, что никак не проговорился, не должен был. И потом еще, пока автобус ехал, я начал вспоминать всякие добрые вещи, которые он раньше для меня делал, и в особенности одну, о ней я долго думал, и от этого мне стало казаться, что он вообще не такой и что нож он, может, и правда нашел и хотел мне показать. Чтобы попробовать со мной подружиться. И вот тогда я в первый раз подумал, что я, наверное, просто запаниковал. Опять.