Читаем История и старина: мировосприятие, социальная практика, мотивация действующих лиц онлайн бесплатно

Принято считать, что существует два типа людей — те, кто учится на чужом опыте, и те, кто привык доверять только своему. История позволяет осмыслить опыт, ценность которого сильно зависит от способности правильно его воспринимать. Одной из форм сохранения сведений о прошлом является эпос — «старина», былина. Значение отечественной эпической традиции, осмысление старинных событий народом в научном мире обычно игнорируется либо недооценивается.

Цель данной монографии заключается в том, чтобы показать научный потенциал, которым обладает восточнославянская эпическая традиция.

Условно исследование можно разделить на три части:

• Первая часть включает в себя анализ историографии и методологический комплекс. (Глава I)

• Вторая часть представляет собой непосредственно историко-социологический анализ эпического отражения древнерусской социальной практики. (Главы II–III)

• Третья часть является попыткой теоретического осмысления эпической социальной практики. (Глава IV)

Вопрос научной ценности былин как исторического источника рассматривался многими учеными XIX–XX вв. через сравнение с летописными сведениями о политике, в которых совпадение с эпосом имеется только в именах и географических названиях, да и то, скорее всего, случайное. Поэтому в историографии появился тезис о том, что эпос в крестьянской среде подвергся «порче», и как исторический источник его использовать нельзя.

В то же время, некоторые исследователи, например: В. Ф. Миллер, А. В. Марков, Р. С. Липец, М. Г. Рабинович, в основном благодаря сведениям этнографии и археологии успешно доказывали, что многие упомянутые в былинах детали быта, повседневности, русской культуры и т. п. имеют почти полное историческое соответствие с материалами X–XIV вв.

Тем не менее, из-за отсутствия точного определения времени действия, описанного в эпических сюжетах, историческое исследование былин было затруднено. В итоге ситуация дошла до абсурда: в науке возобладала точка зрения, согласно которой эпос не включает исторических сведений, а имеет в основном художественную ценность. Согласиться с этим невозможно хотя бы по той причине, что былины имеют сюжетные схемы, обоснованные логически, а не эстетически.

При этом от внимания ученых ускользнул такой, казалось бы, очевидный факт, что хотя «сферы интересов» различных письменных источников и эпоса мало в чём совпадают, они развиваются на одном и том же социальном фоне. Различие во взглядах не означает, что у письменных источников и эпоса нет ничего общего — летописи и былины описывают различные стороны жизни древнерусского общества, но одну и ту же социальную практику. Детали повседневности и быта эпохи также почти не зависят от типа исторического источника, поскольку не имеют ярко выраженного политического значения и не осознаются его создателями до конца, являясь «характерной» частью изображения, на фоне которого совершает действия герой сюжета.

Идеологические баталии вокруг эпоса стихли к концу XX в., что сделало возможным изучение русских былин на основании наиболее перспективного в отношении подобных материалов методологического направления «Устной истории».

Изучение эпоса в качестве «устной истории» позволяет анализировать его как часть «интеллектуальной истории» с историко-социологических позиций. Это дает возможность максимально абстрагироваться от политики, рассматривая каждый вариант былины как мнение сказителя (своего рода «интервью») в отношении того или иного сюжета, отражающего события социальной практики с точки зрения эпической логики, то есть коллективного, стереотипного, закрепленного традицией восприятия действий героя.

Благодаря применению данной методологии появляется реальная перспектива использования эпических материалов в качестве источника по истории древнерусской социальной практики, быта и повседневности, которые наименее политизированы, а потому имеют свои соответствия в летописях и других письменных источниках.

Вместе с тем, эпос интересен и как источник для исследования исторической и политической социологии, поскольку большинство ситуаций, описываемых в былинных сюжетах, явно были рассчитаны на широкий общественный резонанс. На это часто есть прямые указания — богатыри, выигравшие спор отвечают князю, что им нужна не его награда, а известность:

Потенциал эпоса в отношении социологии воистину огромен — практически каждый былинный сюжет может быть исследован в качестве «кейс-стади» древнерусской социальной практики. Большинство сюжетов известно во многих вариантах. Более того, они имеют аналогии в письменных источниках. Это уникальный пример социологического материала, выдержавшего проверку временем, которое отсеяло почти всё нефункциональное с точки зрения рассматриваемой социальной реальности.

Большое значение также имеют специфические возможности, которые эпос предоставляет в рамках политической социологии. Эпическая функция героя-богатыря имеет много общего с современной функцией героя-кандидата, избираемого на престижную должность.

Образ героя исторически изменчив и зависит от восприятия его действий населением. Поэтому наибольшую ценность в качестве научного источника эпические материалы имеют в рамках изучения путей исторического развития психологии общества, циклических процессов социальной практики, эволюции социального мировосприятия в целом.

Безусловно, этим значение отраженной в эпосе социальной практики не исчерпывается. Вряд ли в одной монографии можно раскрыть весь потенциал восточнославянской эпической традиции как научного источника. Как и все новое, применяемая к эпосу методология несовершенна. Автор отдает себе отчет в условности многих логических построений и гипотетичности большинства своих выводов.

Выражаю искреннюю признательность всем, кто помогал в подготовке издания монографии.

P.S.:

К сожалению, в последнее время имеет место тривиализация традиционной культуры. Непонимание логики, правил и отсутствие точных сведений о времени действий эпических героев привело к осмеянию древнейших культурных образцов и низведению былин до уровня «детской» литературы. Как следствие, в отечественной науке произошло дистанцирование от данной тематики как «несерьезной». В результате герои былин перестали осознаваться как «Русские» или «Российские». Однако «свято место пусто не бывает» — лакуна культурной принадлежности эпических героев уже получает новое смысловое наполнение в тех случаях, когда логика действий героев эпохи средневековья понятна и поэтому не вызывает в обществе нареканий.

Цитирую с сохранением орфографии оригинала:

В монографии представлена лишь информация к размышлению. Упрощать ее — значит проявлять к Вам неуважение. Пусть каждый Читатель сформирует собственное мнение, сам сделает соответствующие выводы о проблеме эпического историзма и значении былин для русской культуры.

Актуальность темы. Социальная практика — вид практики, в ходе которой конкретно-исторический субъект, используя общественные институты, организации и учреждения, воздействуя на систему общественных отношений, изменяет общество и развивается сам,[2] это целеполагающая деятельность в обществе.[3] Вследствие этого социальная практика всегда находится в центре внимания исследователей истории Древней Руси, но обычно исследуются только её политические аспекты.

Сложившееся положение вызвано тем обстоятельством, что основные представления о древнерусской социальной практике в современной историографии сформированы преимущественно на основе изучения письменных источников, которые, как правило, вышли из-под пера представителей социальных верхов общества. Соответственно, они испытали на себе мощное воздействие соответствующего идеологического, политического, социального и субъективно-авторского факторов. Поэтому расширение источниковой базы, совершенствование методов анализа, получение более широкого «социального среза» изучаемой эпохи — важнейшая задача исследователей русского средневековья.

Одним из перспективных направлений работы в этой сфере является более широкое привлечение и совершенствование приемов анализа древнерусского эпического наследия. «Эпос — это история, рассказанная самим народом», устная историческая традиция — особая часть устной истории. Изучение древнерусской социальной практики в «эпическом отражении» позволит взглянуть на проблему «изнутри», глазами широких социальных слоев (народных масс), выявить «идеальные» социальные образы, нормы поведения и т. п. Это поможет более полно и объективно реконструировать мировосприятие древнерусского общества, расширить и углубить научные представления о средневековой русской истории.

Помимо того, что эпос представляет собой альтернативу воззрениям образованной элиты, он показывает другую сторону социальной практики, которая «верхи» мало интересовала. Деятельность богатырей в былинах в большинстве случаев заслоняет и уменьшает значение княжеской власти, низводит функции князей и бояр до безличных социальных ролей, необходимых для выполнения не изменяющихся во времени задач, до уровня статистов, имеющих минимальное значение для социальной практики.

Особенностью эпоса является то, что в центре внимания находится определенное престижное событие — почестной пир, на котором представлено общество и его интересы. Однако именно такие элементы социальной жизни (пиры, увеселения и пр.) официально не могли быть объектом наблюдений лиц, составлявших летописи, которые обычно имели церковный сан и, соответственно, были обязаны воздерживаться от «бесовских игрищ». И хотя этот запрет соблюдался клириками далеко не всегда, по-видимому, идеология не позволяла подробно отражать в летописях подобные моменты.

Таким образом, эпос позволяет взглянуть на общество «изнутри», глазами людей, принимавших участие или присутствовавших при описываемых событиях. Информация, полученная при анализе отраженной в нем социальной практики, не столько противоречит летописному описанию ситуации, сколько органически дополняет его, заполняя имеющиеся лакуны в изображении престижных событий и позволяя реконструировать их восприятие населением, что существенно повышает актуальность использования эпических материалов для исторических исследований.

Объектом исследования является отражение социальной практики в восточнославянском эпосе.

Предметом исследования данной научной работы является феномен социальной практики домонгольской Руси, отразившийся в восточнославянском эпосе, а также критерии, по которым возможно определение относительной временной обусловленности формирования эпической традиции.

Для исследования выбранной темы точная историческая основа не является значимой, так как интерес в данном случае представляют не сами события, а их отражение в эпосе, то есть обобщенное восприятие исторических явлений древнерусским населением, социальные факты. Наибольшее значение имеют воззрения населения, его оценки и суждения по поводу того или иного социального факта,[4] который воспринимается ими в качестве исторического.

По отношению к отдельному историческому явлению эпическая социальная практика выступает как вневременная категория, здесь имеет место особое, «эпическое» время, которое можно трактовать лишь относительно циклов, к которым принято причислять тот или иной текст эпоса. Соотношение эпической и летописной традиций изложения событий более подробно исследуется во втором параграфе четвертой главы. В конечном счете хронологические рамки исследования соответствуют эпохе Киевской Руси.

Степень изученности. Историческая ценность эпоса привлекала историков практически с самого начала систематического исследования русской истории. Его материалы использовали в своих трудах В. Н. Татищев,[5] И. Н. Болтин,[6] Н. М. Карамзин,[7] С. М. Соловьев,[8] М. П. Погодин,[9] К. Д. Кавелин,[10] В. О. Ключевский,[11] А. А. Шахматов,[12] А. А. Фаминцын,[13] Е. В. Аничков,[14] В. И. Сергеевич,[15] Д. Я. Самоквасов,[16] М. Ф. Владимирский-Буданов[17] и др. В советское время изучением сведений эпоса в историческом аспекте занимались такие ученые, как Б. Д. Греков,[18] В. В. Мавродин,[19] М. Н. Тихомиров,[20] В. Г. Мирзоев,[21] Б. А. Рыбаков,[22] Д. С. Лихачев,[23] В. В. Колесов,[24] И. Я. Фроянов,[25] В. В. Долгов,[26] А. А. Медынцева,[27] Т. В. Рождественская,[28] Е. А. Мельникова[29] и многие другие.

Однако проблема отражения социальной практики в восточнославянском эпосе до сих пор не получила должного освещения со стороны историков. Это связано, с одной стороны, с неоднозначным научным отношением к эпосу как источнику, неразработанностью методологии и, с другой стороны, учитывая желание использовать историческую традицию в идеологических целях, с высокой степенью его вовлеченности в обстоятельства внутренней политики.