Читаем Гибель империи. Северный фронт. Из дневника штабного офицера для поручений онлайн бесплатно

Об авторе данной книги сохранилось очень мало информации. Основным ее источником является автобиографический очерк, опубликованный в его книге «Гражданская война: 1918–1920/2 гг.: (сравнительная оценка военно-гражданской тактики и приемов управления)»[1].

Родился Степан Посевин на Кубани поблизости от Ейска в 1880 году в семье потомственных казаков[2]. Окончив классическую гимназию в Ростове, Посевин решает избрать стезю военного — в 1897 году он записывается в 5-й Кубанский пластунский полк. В дальнейшем он поступает в Тифлисское военное училище, но его карьеру на время прерывает болезнь глаз, из-за которой он был уволен со службы.

По стечению обстоятельств именно данное событие привело Степана Посевина в Ригу, в город, с которым была связана впоследствии практически вся его жизнь. Он поступает в Рижский политехнический институт, но не заканчивает его, а в 1904 году, с началом Русско-японской войны его призывают в армию, в 11-й Кубанский пластунский батальон 2-й Кубанской пластунской дивизии. Хотя участия в боевых действиях он и не принимает, это предопределяет его дальнейшую судьбу, которая теперь неразрывно связана с армейской службой. В 19061914 годах он стремительно идет вверх по служебной лестнице и часто меняет места прохождения воинской службы — сначала во 2-м Лабинском казачьем полку (Батум), затем, с 1911 года, в Риге — в составе 1-й Отдельной кавалерийской бригады[3].

Еще во время пребывания на Кавказе у него появляется хобби — литераторство. Степан Посевин начинает публиковаться в газетах под псевдонимом СПО, а в 1911 году выходит в свет его первый роман — «Бивак в горах».

Первая мировая война застала Посевина в Риге, в составе 1-й Отдельной кавалерийской бригады. Он быстро продвигается по служебной лестнице, получает ордена, и уже в 1915 году его переводят в штаб управления 2-го Сибирского армейского корпуса 12-й армии.

События, описанные Посевиным в книге «Гибель Империи», во многом автобиографичны. Как и главный герой, полковник Казбегоров, он лечится одно время в Старой Руссе, принимает участие в боях под Ригой в августе 1917 года, после чего его назначают на пост штабного интенданта.

Возмущенный приходом большевиков к власти в 1917 году, он оставляет службу в армии, пройдя обследование в полевом госпитале в Старой Руссе. 23 декабря 1917 года Степан Посевин, покидая военную службу, собирается ехать к себе на Кубань, однако этому суждено произойти только в конце 1919 года. Сначала его арестовывают в Старой Руссе, где освободиться он сумел только с помощью своего денщика. В Витебске 24 января 1918 года его вновь задерживают — на этот раз за него вносят выкуп в размере 70 тыс. рублей. Надолго ему пришлось остаться в Курске, где он пробыл до прихода Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) под руководством Деникина. Степан Посевин сразу же присоединяется к его армии: в начале осени 1919 года он служит в 16-м Иркутском гусарском дивизионе Сводного полка 1-й Отдельной кавалерийской бригады, потом переведен в штаб ВСЮР в Харькове[4].

Вместе с остатками войск Деникина Посевин прибывает на Кубань в конце 1919 года, где устраивается ревизором Кубанского государственного контроля. Однако новое наступление большевиков в марте 1920 года вынуждает его бежать в Крым, откуда он перебирается в Ригу. Используя свои старые связи, он вновь устраивается (в августе 1920 года) на военную службу в армию Латвийской Республики. Таким образом, он оказался в эмиграции, в Латвии.

Там Степан Посевин не забывает о своем давнем увлечении и открывает в 1931 году собственное персональное издательство — «Etika», которое до 1936 года каждый год выпускало его книги из серии «Обзор эпохи 1916–1920 гг.». Первый том под названием «Во власти женщин: Счастье и судьба» выходит в том же 1931 году[5], последний — шестой по счету и третий в серии, вышел в 1936 году под названием «Гражданская война 1918–1920/2 гг. Сравнительная оценка военно-гражданской тактики и приемов управления»[6].

Только начавшуюся литературную деятельность Степана Посевина прервало вступление советских войск в Прибалтику. Первое время издательства, в том числе и «Etika», пытались приспособиться к новым условиям, однако вскоре стали закрываться. Начались аресты. Среди задержанных в 1940 году оказался и Степан Посевин. Последний арест оказался для него роковым — он умирает в заточении в Риге в 1941 году[7].

После себя Степан Посевин оставил обширное литературное наследие, которое интересно тем, что содержит немало подробностей о Гражданской войне, так как практически все книги Степана Степановича Посевина являются в той или иной степени автобиографическими.

Лето 1917 года — жаркое и душное для Центрального Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, заседавших в Смольном и крепко державших в своих руках судьбы великой свободной России. Временное правительство этой страны для него как бы не существовало, а если оно иногда и проявляло свою власть, так только лишь с благосклонного разрешения «Совета»; в противном случае «Совет» немедленно открывал ему непримиримую борьбу.

И это вполне понятно было, если глубоко вникнуть в содержание длинной речи депутата Государственной думы профессора П. Н. Милюкова, сказанной им еще 2 марта 1917 г., около 3 часов дня в Екатеринской зале Таврического дворца. Обращаясь к собравшимся депутатам от революционных войсковых частей столичного гарнизона, Милюков поспешил, между прочим, подчеркнуть, — мы, мол, присутствуем при великой исторической минуте; еще три дня тому назад мы были скромной оппозицией и русское правительство казалось всесильным. Теперь же это правительство рухнуло в грязь, с которой оно сроднилось, а мы и наши «друзья слева» выдвинуты революцией, армией (какой армией? он не оговорился) и народом на почетное место членов первого русского общественного кабинета (Временного правительства)… А когда собравшиеся потребовали от него опубликовать программу этого Временного правительства, самоорганизовавшегося из состава временного комитета Государственной думы, то министр иностранных дел этого кабинета, тот же профессор Милюков добавил: «Эти возгласы напоминают мне о важном вопросе, решить который зависит от «Совета рабочих и солдатских депутатов», в руках которых находится и распоряжение типографскими рабочими…» В заключение, присутствующие подхватывают его на руки, качают и на руках выносят из Екатерининской залы. А другой документ (Рижское обозрение 1917 г., 8/Ш, № 56), опубликованный того же дня, 2 и 3 марта, подписанный также и председателем Государственной думы Михаилом Родзянко[8] и членами Временного правительства — князем Львовым[9], Милюковым, Некрасовым, Коноваловым, Мануйловым, Терещенко, Владимиром Львовым, Шингаревым и Керенским; в пункте 7-м этого документа, между прочим, предоставляется право — неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении. И дальше, спешное освобождение из тюрем и из мест заключения всех политических и даже «уголовных некоторой категории преступников и полное их амнистирование, а затем и соглашение между министром юстиции того же Временного правительства Керенским[10], с одной стороны, и Советом солдатских и рабочих-депутатов, в лице члена Государственной думы Н. С. Чхеидзе[11], с другой, оба крайне левого в то время эсеровского течения, по которому достигнуто то, что читатель узнает ниже, и от которого вздрогнул весь цивилизованный мир, потрясены финансовые и экономические устои, разложены многомиллионные российские армии, а кровь русских граждан полилась рекой. Большая и богатая страна, почти с двухсотмиллионным населением, отдана во власть «красного ига».

Этот-то нелегальный «Совет» рабочих и солдатских депутатов, все время весны и лета состоял преимущественно из русской интеллигенции, державшей в своих рядах немного и «сереньких людей» — для фирмы и голосов, руководимых чужими людьми — агентами, свободно явившимися в Петроград в период безвластия 26/П — З/Ш. Надев солдатские шинели и прикрывшись слегка псевдонимами, эти агенты Генерального штаба императора Вильгельма II, лейтенанты и майоры, делали все зависящее от них, чтобы в кратчайший срок развалить в свободной великой стране российские армии и флот. Им открыто, конечно, помогали доморощенные большевики — Ленин, Троцкий и другие, поспевшие вернуться также из заграницы с известными директивами, а в армиях ближайшего Северного фронта, на который уделено особенное внимание, усердно исполняли их поручения свои же агенты из солдат и «на скорую руку спеченные офицеры?», как: Брег, Сиверс, Данишевский, Нахимсон и многие другие, безнаказанно обрабатывавшие 600-тысячную солдатскую массу Рижского фронта, фронта, важного для страны и по стратегическим, и по политическим соображениям. Всюду ли переполнялось тогда теплом и светом? — спросит наш читатель.

Бескровная Февральская революция, или как ее окрестил Генерального штаба полковник Казбегоров — «революция господ», легко передала верховную власть в стране в руки «временного правительства», которое еще легче, с самого начала своего существования, начало постепенно, самовольно, передавать эту власть дальше — в руки безответственных масс, не исполнив поручения и не оправдав доверия, данного ему представителями российского народа, высшего в то время в стране учреждения — Государственной думы. Слабохарактерность власти, этого Временного правительства, с первого дня своего существования показала и другим пример к непослушанию, к неисполнению «распоряжения высшей власти, как то было объявлено народу с «высокой» трибуны Государственной думы: «созвать в июле месяце того же года, т. е. после четырех месяцев, Учредительное собрание, но отложило дальше, и допустило ограничение власти начальников — офицеров в армиях, на фронтах, хотя бы в виде «Приказа № 1, а затем и административно — должностных лиц в стране. Само же это «временное правительство» скоро персонально стало оставлять постепенно свои ответственные посты: сначала военный министр Гучков[12], а затем Милюков[13], Коновалов, дальше князь Львов и другие народные демократы, пока эсеровский «товарищ», господин Керенский, подготовлялся именно вскочить, хотя бы на короткое время, на вершину власти большой страны и многомиллионных армий на фронтах протяжением более чем в две тысячи верст, и тем, так сказать, «укрепить за народами свободной страны достижения Февральской революции». Вместе с тем главным образом он питал себя надеждой и на хорошие результаты своей личной юриспруденции по Министерству юстиции «О омоложении и об освежении армий», допустив к выпуску в армии на фронт офицерами (прапорщиками) евреев: 2600 человек к концу апреля и 2600 человек к началу августа, заручаясь к осени хорошим кадром. Об этом Керенский сделал и подробное официальное сообщение на заседании «нелегального совета рабочих и солдатских депутатов» в Смольном (Рижское обозрение, 1917 г., 20/IV, № 88).

На Северном фронте в то время было еще тихо, спокойно, и «товарищи» — солдаты, под руководством своих же выборных комитетов и агентов из «Петроградского Центрального совета» — уверенно занимались политикой и братанием с противником на передовых позициях, безнаказанно покушаясь на жизнь своих начальников — офицеров. В городе же — разлагали агитацией резервы, натравляли солдатскую массу на офицеров и комитет на комитет, и чуть ли не каждый день Рига превращалась в боевой фронт: ружейная перестрелка и даже пулеметная трескотня меняли часто обстановку ближайшего фронта; дрались между собою непослушные Совету войсковые комитеты и формировавшиеся под их же руководством женские ударные группы, шефом которых считался все-таки главковерх г-н Керенский. Гетрудненская и Двинская улицы часто оглашались под вечер пулеметной трескотней и свистом пуль.

Горожане также не отставали в прогрессе этом. Свобода была для всех. Как-то скоро обленились: праздные разговоры, еда и критика заменили все у них. О работе и думать никто не хотел. И было очевидно, что только от зажигательных речей волновалась вся страна и армии, но мер к ограничению такого зла никто не принимал, хотя и ясно понимали могущие быть от этого последствия; и ловчаки-начальники ухитрялись под шумок бежать домой, беспомощно махнув на все рукой, а за ними и солдаты-дезертиры, и местный обыватель вслед за ними, не зная сам куда, — уплотняя необъятную Россию. Страшное слово «газы», правда, у всех в то время было на уме, но искреннее желание, конечно, скорей попасть подальше в тыл и на кавказские курорты — полечиться и отдохнуть немного на казенный счет, при благосклонном Временном правительстве.

Северный фронт, — опора и защита путей к столицам, был, вместе с тем, и колыбелью обеих российских революций. Здесь в вежливой форме предлагалось, пока высшим, «неугодным Временному правительству и комитетам» властям и вождям армии ехать на Кавказ и отдохнуть — на ваше, мол, место назначим другого, более сговорчивого с нами. И эта смена и повышения, без особой к тому необходимости, порождали в низах зависть и стремление также к высшей власти, а если что не удавалось, применялись тогда интриги; интриги куда опаснее интриг бывших «при дворе». Там они захватывали лишь известный придворный круг, а у Временного правительства — весь народ и армии страны. В результате появились и захватчики, для которых интриги были слабы; им нужны были более сильные ощущения, как физическое и моральное наслаждение, что и вылилось в конечном итоге в «большевизм», поправший все права народа и нанесший удар, удар смертный всей благомыслящей интеллигенции.