Читаем Повесть о светлом мальчике онлайн бесплатно

Говорят, лошади знакомятся через ржание, а люди узнают друг о друге через разговор. Давайте я немного расскажу вам о себе, может, узнаете что интересное, а надоест, так я замолчу. Я родился в год Курицы, в последний месяц осени, семнадцатого дня, в час Овцы.

Раньше у нас летосчисление, годы рождения, даже время суток считалось по-иному. Например, сутки делились пополам, из них двенадцать часов относилось ко дню, а двенадцать — к ночи, и каждый час имел свое название. Первый назывался Мышь, второй — Корова, третий — Барс, четвертый — Заяц, пятый — Дракон, шестой — Лошадь, седьмой — Змея, восьмой — Овца, девятый — Обезьяна, десятый — Курица, одиннадцатый — Собака и двенадцатый — Свинья.

Если нужно было сказать, что встал я в четыре утра и работал до двенадцати ночи, говорилось так: «В час Зайца поднялся и работал до часа Свиньи».

Так же точно велось летосчисление, и названия лет шли в том же порядке. Таким образом, день рождения у человека наступал через двенадцать лет.

По преданию старины каждый год имеет свои особенности. К примеру, год Свиньи считается урожайным и плодовитым, свинья, на наш взгляд, — трудолюбивое животное: рыхлит своим пятачком землю и сама кормится. Год Курицы считается годом обилия птичьего рода да и вообще годом богатым — ведь птицы все едят. Кроме того, в этот год человек не опаздывает и не обгоняет свое счастье: петух криком отмечает точное время — раньше, кроме него, у нас и часов не было. Поэтому же год Курицы считается правдивым годом.

Мой старший брат Бадый родился в год Лошади, а сестренка Узун-Кыс — в год Мыши. Играя, мы часто спорили, чей год лучше, — из кожи вон лезли, пытаясь придумать что-нибудь уж очень убедительное в защиту своего животного. О-о, как геройски защищал я курицу!.. Выходило, что лучшего года и пожелать трудно. Бадый тоже с легкостью расхваливал свою лошадь.

— Когда есть лошадь — степь коротка, перевал невысок, идущего сзади оставишь. На войне в седле врага скорей победишь. На празднике — во всех играх ты первый! — Подумав, он добавлял: — Даже на священном знамени лошадь нарисована! Лошадь — это сила, могущество, гордость!

А бедняжке Узун-Кыс приходилось трудновато. На самом деле: за что мышь похвалишь? Зерно крадет, силенки нет, ноги короткие, мясо да шкуру ценят разве что хищники, которые на нее охотятся. Кошка, собака, змея, хорек, ястреб, коршун — все, кому не лень, нападают на нее. Даже пословица есть: «Торопливая мышь попадает в молоко». В общем совсем никудышная зверушка. Часто Узун-Кыс плакала из-за нее, однажды даже к бабушке жаловаться побежала:

— Зачем меня в такой год мышиный родили? В такой год я не буду больше родиться! Лучше снова переродите меня, я даже спать не могу из-за этого года!

— Дразнят тебя ребята? Э, бестолковые черепахи! — стала утешать ее бабушка. — Что это они так охаивают год моей малышки? Не понимают силу мыши, а ты, глупая, им и ответить не можешь?.. Знаешь, почему мышь получила первая свой год? Не так просто он ей достался…

Поспорили мышь с верблюдом, которому тоже хотелось получить год первым: кто раньше увидит восход солнца, тот и выиграет спор. Верблюд с радостью согласился, он гордился своим высоким ростом и считал, что, уж конечно, ему будет легче заметить зарю, нежели крохотной мышке. Лег себе спокойно головой к востоку, жует жвачку, дремлет, поглядывает.

А мышка тихонько забралась по хвосту верблюда на спину, миновала горбы, вскарабкалась дальше по длиннющей его шее и улеглась между ушами глупца мордочкой на запад. Упал первый луч на белки западных гор, мышь закричала: «Эй, гляди! Солнце появилось! Брось жевать, повороти голову!»

Так и проиграл глупый верблюд умной мышке. Дело-то не в росте, а в смекалке.

Есть еще легенда про мышку по имени Чолдак-Ой. В поисках еды забралась она в хуре[1] как раз во время богослужения. Люди молились, служки совершали обряды, а перед бронзовыми божками была расставлена роскошная посуда из серебра и меди, полная всякой еды. Чего там только не было: масло, сахар, сало, просо, жареная мука — всего не счесть!

«Неплохо живется этим могущественным богам!» — подумала мышка и решила внимательно все осмотреть. Облазила и оглядела богов снаружи: важные, сверкающие, они были великолепны. Но любознательная мышь не ограничилась внешним осмотром, а залезла внутрь и даже попробовала богов на зуб. И что же? Внутри они были из глины!

«Да их сделал человек!» — сообразила догадливая мышка и тут же принялась вить в одном из божков гнездо, а затем вывела мышат, благо было здесь изобилие еды. Мышь Чолдак-Ой жила в хуре довольно долго со всем своим семейством и удивлялась тому, как люди несообразительны и доверчивы.

Вот, а ты, глупая, не верила в силу мыши!.. А в голодный год, — добавила бабушка, к пущему удовольствию Узун-Кыс, — люди находят в мышиных норах зерно и съедобные коренья. Иногда в одной норе можно целую переметную сумку набрать! Так мыши невольно помогают людям продержаться в трудное время…

Радостная Узун-Кыс побежала к нам и, захлебываясь, пересказала все эти истории.

Ну вот, из двенадцати животных, удостоенных права иметь свой год, название моему году дала курица, поэтому я не могу убивать и есть эту птицу.

Я долго не мог научиться ходить, лишь на третьем году еле-еле начал подниматься на ноги. Зато говорить начал очень рано, потому прозвали меня «Сидя состарившийся».

Я был малоподвижным ребенком, а когда пытался ползать, то всеми моими движениями руководила голова: куда она наклонялась, туда я и сваливался. Боясь, как бы я не свалился в очаг, мать привязывала меня за пояс веревкой к стене юрты. Постепенно я привык к веревке и даже не натягивал ее, ползая, хотя вначале кричал и рвался.

До сих пор не могу забыть, как я, цепляясь за косяк двери, первый раз сам поднялся на порог. В тот день я не был привязан. О, каким высоким показался мне тогда порог нашей юрты! От страха сердце замерло и коленки дрожали. Было ясное летнее утро, я увидел желтую плоскую степь, высокие горы, покрытые тайгой, а над ними голубое небо. У меня закружилась голова, я едва не упал, но туг заметил неподалеку мать, доившую корову, и закричал, качаясь на ребре порога, точно птенец, балансирующий своим куцым хвостиком на сухом сучке:

— Гляди-ка, мама! Иди скорее, держи меня!

Мать отшвырнула деревянный хумун с молоком и бросилась ко мне, раскинув руки.

— О сыночек-то мой, какой храбрец! Быстрый мой! Орел настоящий!

Она нежно приговаривала, целовала меня, глаза ее сияли, сверкали зубы. Лицо ее мне казалось широким и прекрасным, как вся Арыг-Бажинская степь. До этого дня я был просто бочонком для молока и только теперь почувствовал в первый раз великую силу любви и красоту моей матери, почувствовал, как я сам ее бесконечно люблю. С этого дня я себя помню.

До трехлетнего возраста детей нельзя было стричь, даже волосинку нельзя было тронуть — это считалось великим грехом. А когда сровняется три года, идут к ламе, и он назначает день. Стрижка волос ребенка — это одно из празднеств, на которое зовут весь аал. Даже самый бедный хозяин и то в такой день сварит целого барана.

Помню, в нашей юрте собралось очень много народу. В переднем углу перед аптарой — ящиком, на котором стояли изображения богов, — постелили белую кошму, поставили деревянное блюдо с горой бараньего мяса, а возле — три кожаных кугержика[2] с аракой.

Волосы у меня были очень светлые, гораздо светлее, чем у других, уже длинные; родители, боясь, как бы из-за этого глаза у меня не стали косить, заплетали их в косички, завязывая разноцветными нитками с бусинками на концах. Эти бусинки я выревел, завидуя украшениям в косичках сестер.

В переднем углу на самом почетном месте сидел мой дядя. Он первым взял с аптары маленькие ножницы, в ручки которых был продет священный шелк хадак, и торжественно проговорил:

— Дай мне понюхать (у нас вдыхали запах волос или кожи, желая выказать свою нежность) твою головку, племянничек мой. Дарю овцу с ягненком.

Я заупрямился и хотел убежать, но отец потихоньку шепнул, обнимая меня:

— Дядя дарит тебе овцу с ягненком. Дай ему понюхать головку.

Дядя отрезал у меня с левого виска первый клочок волос и торжественно передал отцу. Тот принял эту прядку, завернул в хадак и привязал к священной стреле.

— Овечку тебе даю самую плодовитую, белую с черной головой, а ягненка — рыженького. Расти его, племянничек, на доброе здоровье!

— Ладно! — ответил я с радостью.

Потом ко мне подошла жена дяди и сказала:

— Я тоже даю тебе козу с козленком, дай и мне понюхать твою головку.

Я милостиво наклонился к ней. Она отрезала и вовсе три-четыре волосинки.

Начали раскладывать мясо по тарелкам, а детям давали куски мяса прямо в руки. Мне же подали в большой черной деревянной чашке целое ребро, половину сердца и почку со словами:

— Ты у нас теперь богач, владеешь четырьмя головами скота!..

Отец разливал из кугержика араку, а мой старший брат Бадый разносил ее гостям, начиная с самого почетного гостя — дяди. Разговор стал веселее и громче. Все присутствующие поочередно склонялись ко мне и нюхали голову, после чего каждый обрезал понемногу волос и говорил:

— Да, такие золотые волосы, конечно, дорого стоят.

А утром в ягнячьей ограде стояли три овцы с ягнятами, да две козы с козлятами, да еще годовалый козел — всего одиннадцать голов!

Меня подвели к забору и сказали:

— Вот, Ангыр-оол, какого стада ты стал хозяином!

Тетя, сестра мамы, подарила мне целый кусок — семь метров — синей далембы, и мама сшила мне из него рубашку и штанишки. Это был первый нарядный костюм в моей жизни, я даже запах его до сих пор помню.

Мне очень хотелось, чтобы дети соседних юрт увидели меня в моем новом великолепном наряде. Я важно разгуливал возле юрты, задрав высоко голову, но глазами косил по сторонам, чтобы убедиться, видят ли меня люди. Вдруг я запнулся за жердь и шлепнулся в коровью лепешку. А когда вскочил — увидел, что вся грудь моей красивой одежды испачкана. Как я заревел! Прибежала мама, схватила меня и унесла к ручью. Там, прямо на мне, смыла навоз; день был жаркий, рубашка скоро просохла, и я утешился.

Как же я привязался к своему стаду! Вставал рано и каждое утро перед выходом отары на пастбище пересматривал их всех; вечером, когда стадо возвращалось, я их встречал. Если бы было можно, я бы пас их сам.

Время шло, стадо мое умножалось. Мать с отцом не раз говорили между собой:

— И вправду у мальчика есть счастье — растет его скот…

Если одно из моих животных хотели взять на мясо, я поднимал такой рев, что родители сдавались и либо брали другое, либо предлагали мне заменить мою плохую животину на лучшую. На это я соглашался, но, однако, в тот вечер, когда готовили ужин из моей хотя и променянной овцы, я требовал себе лучший кусок, будто на самом деле был хозяином еды. Старшие брат и сестры начали говорить, что из меня, наверное, вырастет скупец и кулак. Но мама научила меня отвечать такими словами:

— Когда дойдет мое стадо до ста, я даром буду отдавать вам лишних. Когда станете хозяевами юрт, приезжайте ко мне в гости, я всех вас буду угощать и одаривать. Нет, нет, я не скупец!..

Рыжий ягненок, которого дал мне дядя, стал большим и смирным бараном. Говорили, что он казахской породы. Курдюк у него был прямо с корыто. Бывало, покличу его: «Дус-дус!» (Что значило: «Соль, соль!»), он примчится ко мне. Когда есть соль — я ему дам, а если нету — почешу шею, уши, он от удовольствия даже глаза закроет и, вытянув шею, побредет за мной, будто просит: «Почеши еще…»

Нас у родителей было восемь человек, еще братишка и сестренка родились после меня, так что, едва я чуть подрос, мне пришлось с ними нянчиться. В семье дела всем хватало, никто не сидел сложа руки; кроме возни с малышами, у меня находилось еще немало обязанностей: щепки собирать для костра, пасти телят, ходить за водой, кормить козлят, а вечером их переловить и привязать, жарить ячмень и просо, толочь их — это очень тяжелая работа. То, что взрослому можно за сто ударов сделать, малышу и за четыреста не осилить.

— Маленький в люльке плачет — качай! Что сидишь, как сова, выпучив глазищи?.. Принеси дров!.. Скорее за водой сбегай!.. Возьми братика да пойди из юрты поиграй. Дам тебе после тары́ со сметанкой…

Попробуй ослушаться — под горячую руку мама и прутиком угостит, живо лень забудешь. Да и братика жаль: вспотеет от крика, и у него печенка пересохнет. Он так рвется из люльки, что у него мозоли от ремней, которыми он к ней привязан. Мозоли на руках, на ногах — он так хочет на воздух, к свету, в глазенках мольба, рот с четырьмя, как у суслика, зубками раскрыт… Посажу его к себе на шею, он обхватит меня холодными мягкими пальчиками, начинает нетерпеливо подгонять меня ножками и криками:

— Че-че!..

После прогулки мама по обыкновению встречает нас ласковыми словами:

— Ох, мои плохонькие детишки, как друг другу помогают! Глядите, люди добрые, мой сынок Ангыр-оол как мне помогает! То-то мне теперь как легко будет!

— О мама, наш маленький у меня на спине совсем спит. Я его ни разу не снимал, чтобы не разбудить, пусть хоть плечи отвалятся, не сниму… Ой, он мне на спину горячий ручеек пустил… А на человека он говорит: «Чу-чу!» — и ногами меня подгоняет. А когда я делаюсь ленивым бычком и побреду медленней, он меня начинает кусать своими зубками… — так я рассказываю маме о всех трудностях своего путешествия, надеясь получить тары́ — толченого пшена со сметаной — побольше.

Пасти ягнят и козлят куда труднее, чем взрослых овец и коз, потому что они глупые, только играть умеют. Пасутся — и вдруг разбегутся все и даже в пляс пускаются, словно ветром их развеет в разные стороны. Увидят пробегающую собаку или тень пролетевшего коршуна — и всполошились. Да и как они пасутся — просто играют: бодаются, прыгают, во все стороны вертят своими глупыми головами, а если и схватят траву — так оказывается, что они тоже просто резвятся, а не едят по-настоящему. Случается, подберется к ним волк, начнет ластиться, помахивать хвостом, заигрывать, подползая все ближе. А малыши и рады, заблеют, растопырят уши и доверчиво подбегают к хищнику. А уж как дойка начинается, тут уж вовсе их невозможно пасти, привязывать приходится.

Соревнуясь с соседскими мальчишками, какие только работы не делаешь!.. Ведь когда ты хорошо выполняешь свои дела, об этом весь аал знает, даже проезжие об этом узнают, и все тебя хвалят. Если же у кого дети ленивы, не приучены к труду, засони, об этом тоже становится известно всем, все корят их и стыдят, а родители, браня их, ставят в пример тех детей, которые стали дома помощниками. Слова «стал помощником» — высшая награда ребенку.