Читаем Крах Обоятелей онлайн бесплатно

Меч на Халдеев, говорит Господь, и на жителей Вавилона, и на князей его и на мудрых его; Меч на обаятелей и они обезумеют, меч на воинов его, и они оробеют; Меч на коней его, и на колесницы его и на все разноплеменные народы среди него, и они будут как женщины; меч на сокровища его, и они будут расхищены…

Иеремия гл. 50 ст. 35-37

1

Афганистан.

Нуристан. Октябрь. 1979 г

Шариф Гхияз проснулся рано, будто кто-то подтолкнул его в бок. Очнувшись, он еще долго лежал возле потрескивающего головешками костра, всматриваясь в небо. Темные силуэты гор, плавно перетекали в черную полусферу неба, забрызганную мерцающими звездами. К полярным, самым ярким, крепился этот мир. Он очень ясно представлял себе эту космическую ось, сверкающий столп поддерживающий верхнюю сферу; видел «Озеро справедливости», обитель верховного божества. Посередине озера возвышалась изумрудная гора, там боги его предков держали своих коз. Ее вершину украшало золотое дерево. Чтобы взобраться на него требовалось девять лет, чтобы обойти крону дерева – восемнадцать. Вкусивших же плоды священного дерева ожидало счастье… Из озера, на мир в котором он провел все свои долгие годы, падала река. В кристальной чистоте её вод, человек постигал истину и обретал покой… Священная река несла свои божественные воды через три мира; верхний – космический, постамент золотого трона Всевышнего; средний – мир людей, сливающийся с первым белоснежными шапками вершин; и нижний – обитель духов предков. Вход в нижний мир находился у главного святилища. Теперь, оно было сокрыто от людей, но не от него. Ведь именно они, с отцом, завалили камнем зияющую голубым свет бездну.

Шариф Гхияз перевел взгляд на долину.

В путь! – заговорила с ним река и от неожиданности, он вздрогнул. – Тебя ждет долгий путь!

Ночь выдалась холодной. Старик, неторопливо поднялся на ноги, размял затекшие шею и руки, оглядел спутников и разворошил палкой остывшие угли…

Уже более семидесяти лет, спускался он в долину; знал здесь все проходы и тропинки; каждый камень; каждый куст. Это было его пространство – мир голубого неба, белоснежных пиков, вздыбленных скал и грозных, низвергающихся с неба, ледников. И он был частью этих гор и долин; был их дыханием, глазами, и даже по малейшим изменениям теней, мог рассказать о грядущем. Горы никогда не обманывали его….

Вот и сейчас, тревога пробежала по лицу Шариф Гхияза, он нахмурился, и как не отгонял, мысли жестко указывали, там высоко вверху, что-то происходит. Неясное сосредоточение энергии. Это было плохим знаком…

В горах светает быстро. Ночь таяла на глазах. Сереющее небо проглатывало звезды; их тени-демоны, черным стеклом стекая с сумеречных вершин, быстро меняли вид на долину. Вот, с первыми лучами засверкал его старый знакомец пик Трезубец… Купаясь в утренних лучах, он гордо красовался над округой, медленно обнажая свой могучий торс.

Шариф Гхияз смотрел на небо…

В его синеющих разводах, он видел свое детство; аул затерянный далеко во времени и высоко в горах; себя, еще совсем мальчишку. Ему не было и пяти лет, когда вместе со сверстниками, он вскакивал на громкий барабанный бой и мчался по извилистым улочкам села на торжественное шествие, которое возглавлял увешанный колокольчиками жрец. Это было задолго до того, как к ним пришел мула; задолго до того, как Всемогущий открыл им на все глаза…

Стайки мальчишек, поднимая клубы пыли, гнали перед собой жертвенных козлов. Они кричали, блеяли, подражая испуганным животным. Это был невообразимый шум. Старый жрец, обритый наголо старик, пригоршнями разбрасывал вокруг себя орешки. Наряженный в куклу, в длинной рубахе свободно опускающейся на штаны, восточных сапогах, бадахшанском халате, он выглядит забавно. Его пальцы были унизаны перстнями; руки и шея, усыпаны браслетами и ожерельями. С секирою в руке, он прыгал, дергался и трясся, как горный козел, нарочито набрасываясь на детей. Но они не боялись его. Рассыпавшаяся на мгновение стайка маленьких озорников, уже через секунду с былым усердием наседала на жреца…

Почувствовав озноб, Шариф Гхияз тяжело вздохнул. Поглаживая бороду, он думал о далеком, жившем только в его памяти, беззаботном времени, о котором он иногда грустил.

Господи! Давно ли это было? И для чего, Ты возвращаешь меня в то почти забытое и стертое годами, прошлое? Оно проносится через меня, воскрешая древние картинки. Доносит голоса ушедших.... И маленький резной божок, с квадратным подбородком до колен, вновь шепчет мне на ухо: «Чист! Будь чист!»

Пора собираться. – подумал Шариф Гхияз и встал. Растолкал спутников и после недолгой молитвы, сонный караван вновь тронулся в путь. Загруженные вьючные животные медленно поднимались вверх по узкой, разбитой дороге. На террасированных участках уже суетились дехкане. Внизу в разрывах облаков нес свои воды Кунар.

Он шел во главе обоза, седой старик с длинным, доставшимся ему от деда, посохом. Он чувствовал, животные и люди подустали, и было бы не плохо вернуться засветло домой. Солнце уже встало из за гор, и небо быстро обретало привычную голубизну.

Старик не любил суету долин. Он задыхался в чаде городов. Только здесь, наверху, он мог дышать полной грудью. Чистый, целебный воздух, разливаясь по телу, возвращал силы и скоро на его щеках рдел мягкий румянец.

Размеренно, как время, текли его мысли, возвращая к привычному укладу; понятному состоянию вещей. К любимой музыке – ревущим потокам Кунара; глубокой, мистической синеве неба; надежной кровле, спасавших от любых невзгод, гор. Что он без них? Уже давно он слился с ними, стал частью этих седовласых великанов. И скоро станет их душой. Лениво, но неотвратимо, полз по небосклону желтый диск. С не меньшей твердостью Шариф Гхияз вел на Камдеш свой караван. Уже давно оставив позади долины, дорога сузившись в тропинку резко ушла в горы. И легкий ветер разнося запахи родной округи, дразнил сознание – близок дом. Но на душе по-прежнему было неспокойно. Дар прорицания, которое он обрел еще в далеком детстве, ясно говорил – откуда-то с севера идет беда; наползает, как эта уродливая туча, на его страну.

В аул они вошли под вечер. Это был последний караван, который Шариф Гхияз привел в деревню перед долгой и суровой зимой. Скоро густые, затяжные снегопады закроют перевалы, и мир их обитания станет таким же недоступным и далеким, как сияющие в небе звезды.

Навстречу возвращавшимся караванам, обычно высыпала вся деревня. Но в этот раз все было непривычно тихо и это настораживало. В волнении озирался на селян, Шариф Гхияз шел по непривычно тихим улочкам, и каждый шаг, со все нарастающей тревогой отзывался в его сердце.

На площади, там где из скал, рос его дом, образовав круг, стояли люди. Такое, непривычно тихое скопление селян не предвещало ничего хорошего. Белый, как лунь Фарангис, отделился от толпы и сделал несколько шагов по направлению к нему. Фарангис, брат его отца, был одним из самых уважаемых людей племени. Никто точно не знал, сколько ему лет. И приходилось верить его утверждениям, что он ровесник гор.

– Недобрые вести ждут тебя. – не поднимал глаз, сказал он, нервно гладя длинную, седую бороду. – Мужайся! Все в воле Всевышнего…

Шариф Гхияз глубоко вдохнул; в горле запершило. Лишь на секунду самообладание покинуло его. Он повернулся к высившемуся вдали пику. Огромная темно лиловая туча медленно сползала на его высеченную из гранита, грудь.

– Кто? – холодно спросил он. Сжатые в кулак пальцы, остриями кинжалом впились в кожу. Он бросил вожжи, прошел мимо расступившихся родственников и остановился возле ворот…

–Твой внук, Ильяс! – сказал Фарангис. – Он возомнил, что может летать. Но крылья, которые он сделал в тайне ото всех, были неугодны Аллаху. Он разбился. Душа его отправилась на небеса.

– Это все из-за меня! – выскочила с криком из толпы его внучка Тахмина. – Это я во всем виновата… Я испугалась, – сбивчиво пытаясь, что-то объяснить, девочка упала на землю и вцепилась ему в ногу. – Его крыло прекрасно. Он стал бы облаком, но я ухватилась за него. Я помешала ему, стать птицей…

Шариф Гхияз еще раз глубоко вздохнул. Положил свою жилистую руку на голову внучки и ласково потрепал ее. Теперь, он вновь источал спокойствие, как горы окружавшие его. Он знал, что его сына за глаза дразнили сумасшедшим. Знал о его странном увлечении и не одобрял его. Ну, что за блажь летать, если они и так гораздо выше многих гор. Да и потом – зачем? Когда весь этот космос на страницах священного Корана. В нем все расписано; все объяснено. Ах, эта молодежь? Она так легкомысленна! Она пренебрегает традициями предков и попирает многовековой уклад. Хотя? – он опустил голову. – То же самое говорил о нем его отец. Так уж устроен мир. Да, его сын был юн и глуп! Он пренебрегал мудростью поколений. Но он на то глава, старейшина и гордость клана, на то и послан в этот мир, чтобы преподносить им истину. И подавать пример, как нужно жить.

– На все воля Аллаха! Мой сын, как и весь наш народ, будет жить вечно среди этих гор! – сказал Шариф Гхъияз, и уверенно пройдя сквозь расступившуюся толпу, вошел в дом.

На погрузившийся в уныние аул, опустилась антрацитовая тьма. Диск солнца спрятался в ветвях святого дерева. Все смазалось, закрашенное темной краской, скрывая силуэты спящих гор. И только демоны реки неистовствовали в ущелье; раздвигая скалы, не на секунду не прекращая противостояние стихий. В этой чернильной тьме, когда селяне безмятежно спали, можно было наблюдать странную картинку. Три женщины, время от времени останавливаясь под порывами ветра, несли предмет, клинообразной формы. За ними, скрестив руки за спиной, шествовал старик. Он вел их к «ладони дьявола», месту с которого открывался вид на всю долину, где с трех сторон зияли пропасти километровой высоты. Здесь, женщины несколько раз попытались сбросить в бездну ненавистный им предмет, но ветер каждый раз возвращал его обратно.

– Оставьте! – скомандовал старик. – Это перо шайтана.

Развернулся, сплюнул в сторону и с облегчением, словно сбросив с себя тяжкий груз, подталкиваемый в спину ветром, торопливо, зашагал домой. Он знал, скоро здесь будет снег в несколько метров толщиной. А когда он сойдет, мир будет чист; от грязи, занесенной со стороны, не останется и следа…

2

Письмо

Стокгольм. Август 1980г.

Целую тебя, дорогая мама!

Целую крепко, крепко. Прости за долгое молчание. Эти хлопоты с переездом; а сейчас, вовсе не сладкий период адаптации! Все так утомительно. И не хватает всех вас. Тебя, папы, Андрея… Вы для меня, самые дорогие люди на свете. Скучаю страшно и по-прежнему, безумно всех вас люблю.

И не приемлю тех упреков, которыми ты меня осыпаешь, мама. Ведь ты прекрасно знаешь, каких усилий стоило мне решиться на этот шаг. И что? Вместо ожидаемого понимания твое и папино немое осуждение. Конечно, на ваш слух развод понятие нецензурное. Но разве внести ясность в давно загубленные отношения и положить конец мучительной обязанности жить с нелюбимым человеком не более честно, чем ежедневно лгать себе и всем вокруг? Это печально, когда от некогда любимого человека остается лишь мрачный раздражающий силуэт. Но, неужели я должна была обречь себя на вечное притворство и в нескончаемых потоках лжи искать утех в объятиях любовников?

Ну, нет! Я не так воспитана, и здесь, и ваша с папой вина. Ваше влияние. Но мне же только сорок. И жизнь, пусть и не в розовых, но в более глубоких, чувственных тонах, мне все еще видится прекрасной.

Да! Я ошиблась! Все это неизбежные просчеты молодости за которые теперь приходиться так дорого платить. Но разве пылкая влюбленность юной девы – смертный грех? И кто тогда безгрешен? Или я не любила? Была плохой матерью или плохой женой? К тому же, мама, ты прекрасно знаешь – я боролась Вот только все напрасно.

Да, мама, может это и жестоко, но он обречен. Как личность, конечно. Кто виноват, что он так и не поднялся выше уровня подающего надежды? Кому нужна его болезненная бескомпромиссность? Это бессмысленное копание в себе? Его научный авантюризм был опровергнут самой природой. Зерно, если в нем есть рациональное начало, должно взойти. А, что мы видим у него? Его идеи гибли не давая всходов. И это не физика, это его била сама жизнь. И тут нет ничего странного, любой вид разума не признающий обстоятельств, обречен. Именно, поэтому закрыли все его работы.

Я не злорадствую, но это так. Учитывая его отталкивающую неуступчивость, боюсь, он никогда не сможет себя реализовать, а мне…, мне совсем не обязательно быть вечной спутницей неудачника.

Это не исповедь, мама. И не прорыв желчи, скопившейся за совместно прожитые годы. Это попытка трезво взглянуть на нашу жизни со стороны. И надо с горечью признать, что бремя наших долгих отношений, стало непомерным грузом; стало, невыносимо тяготить… Я не оправдываюсь, я тоже виновата. Где-то не поддержала, где-то не помогла. Но я ведь женщина, и мне порой хотелось быть обыкновенной, слабой бабой, а не тараном впереди «ни кем не понятого» муженька. Но, слава Богу, все осталось в прошлом; все позади. Нас развели, буквально, за три дня. На удивление все прошло очень гладко. И знаешь, он никак не противился разводу, но это, вероятней всего, мне назло.

Представь себе, эдакую идиллию. Я, бывший и будущий мужья, мило беседующие при оформлении развода в загсе. Что может быть комичнее? На самом деле, все было заранее обговорено. После развода мы с Женей, тихо и без помпы, расписались. Сама понимаешь, высокопоставленному работнику МИДа, шумиха не нужна. Как утверждают, немногочисленные свидетели – я была очаровательна.

Но ты, ругай меня, ругай. Поскольку я веду себя неподобающе. Я маленькая, глупая, несносная девчонка. С одной лишь разницей, я счастлива, искренна, я влюблена. И я опять живу, дышу! Он, несомненно, тот единственный и настоящий, к кому идешь всю жизнь; мой самый лучший, и неповторимый человек!

Прости меня за эти пылкие тирады, пустую трескотню. Просто не могу сдержаться. Я, словно вновь пробилась к свету; словно, вновь родилась. И я, теперь, иначе ощущаю жизнь.

Я знаю, встреча с Евгением ниспослана мне свыше. Это когда два немолодых и очень усталых человека, наконец, находят друг друга. Узнай его, ты бы меня поняла. Он тот, кого всегда мне не хватало; он образован, обаятелен и тонок. Он целен и целеустремлен. И главное, он продолжение меня. С ним, как никогда ранее, я ощущаю себя женщиной; с ним я как за каменной стеной. Он мне вернул уверенность, дал ощутить себя востребованной. Сейчас, ему поручено очень щепетильное и крайне важное задание. Я помогаю ему, как могу. Подробности, сама понимаешь – государственная тайна… Возможно, я наивна, мама, но мне кажется, что все худшее позади; и будущее представляется мне светлым.