Читаем Стихотворения онлайн бесплатно

Прозрачно стих безгрешный мой

Хрустального коснется края:

Так стайка нереид, играя,

Мелькнет за пенною каймой.

Смотрю на брызги за кормой —

Дозорным был еще вчера я, —

Друзья, напрасно ночь сырая

Грозит нам новою зимой.

Волна пьянит меня пустое!

Заздравный этот кубок, стоя,

Я подниму за все, что сам,

Скользя над темною водою,

Доверил белым парусам

Под одинокою звездою.

Над человеческим оцепенелым стадом,

Где черным знаменем ревет разбойный шквал,

Угрюмо высятся исхлестанные градом

Бродяги, чей призыв и нас не миновал,

Взывают о глотке лазури исполины,

Как в цедру горькую, вгрызаясь в Идеал.

Он заменил им все и амфоры из глины,

И посохи, и хлеб, — в пустынные места,

К морям, лежит их путь, неодолимо-длинный.

Отставшие хрипят, любуясь, как густа

Их собственная кровь, вскрывающая вены, —

Целуй, о Смерть, целуй умолкшие уста!

Архангел оборвал поход их дерзновенный,

Когда на берегу возвысился морском

И в сердце слабым меч вонзил благословенный.

Мечту и скорбь они всосали с молоком.

Горда сынами Мать, а люди на колени

Готовы пасть, едва в угаре бунтовском

Вскипит их стон, и нет рыданья вожделенней!

Они утешены, им мелочность чужда,

А следом, под дождем плевков и оскорблений,

Плетется гаеров освистанных орда.

Таких же точно слез со щек они не стерли,

Дорожный прах они глотают без стыда,

Но балаганный вой застрял в бессильном горле,

Не вызвав жалости услужливой толпы, —

О Прометеев род, отвергший клекот орлий!

В безводные пески свернут они с тропы,

Туда, где злобный Рок, как царь, чинит расправу,

И кинутся лобзать сатраповы стопы.

Любовь сквернителю святыни не по нраву:

Семейной кляче он взбирается на круп,

И вмиг счастливая чета летит в канаву.

А стоит флейтой вам коснуться робких губ,

Мальчишки рассмешат зевак нелепой позой,

Повыставив зады наглей гремящих труб.

А стоит женщине украсить платье розой,

Он изжует цветок и, трупа лиловей,

Ей выплюнет на грудь с распутною угрозой.

Кривое канотье надвинув до бровей,

В огромных сапогах при карликовом росте,

Хохочет сластолюб, и скопище червей

В подмышках гнилостных клубится, вызов бросьте

Растленному, увы, скрежещущий клинок,

Как лунный луч, пройдет сквозь призрачные кости.

Того, кто в гордости священной одинок,

Бессильны оскорбить завистливые слухи,

А эти, чтобы мстить, готовы сбиться с ног.

Над ними нищие куражатся старухи,

Толпа, орущая: «Танцуй, кривляйся, пой!»,

Когда пустеет жбан и заурчало в брюхе.

Поэт на ненависть и жалость не скупой,

За бесприютный дар не ведая расплаты,

Вам скажет: «Это сброд ничтожный и тупой.

Свершайте подвиги и, как табун крылатый,

Упейтесь славою на девственном ветру,

Не пятьтесь конницей, закованною в латы!

Достойным фимиам курите на пиру,

Но гаерский колпак — посмешище прямое!

Постыдно продолжать нелепую игру».

Теперь, когда в лицо им вылили помои,

В разочарованной провидческой хандре

Они, изобразив отчаянье немое,

Спешат повеситься на первом фонаре.

Печалилась луна. Восторг неуловимый

Рыданьями виол струили серафимы,

И музыка текла с невидимых смычков

В лазурь дымящихся, туманных лепестков.

Ты первый поцелуй узнала в тот счастливый,

Благословенный день, — дурманные приливы

Терзали душу мне, пьянея от мечты,

Не оставляющей похмельной пустоты

Сердцам, что навсегда с ревнивой грустью слиты.

Я шел, уставившись в изъеденные плиты

Старинной площади, когда передо мной,

Смеясь, возникла ты под шляпкою сквозной

Из отблесков зари, так в полумраке тонком

Я зацелованным, заласканным ребенком

Следил, как добрая волшебница, во сне,

Снежинки пряных звезд с небес бросает мне.

Глазурной Гебе я завидую, принцесса,

На чашке, что к губам прильнула дорогим,

Но не дерзнет аббат стать богом в чаще леса

И на фарфор к тебе не явится нагим.

К помаде больше ты питаешь интереса,

Болонкой не прижмешь меня к шелкам тугим,

Я не придворная забава и не пьеса,

Но, кажется, меня Вы предпочли другим.

Так прикажи... Завит искусством ювелира

Твой локон золотой, твой смех — трава для клира

Овец, отзывчивых на прихоть госпожи.

Так прикажи, и я на флейте заиграю,

На веере любви присяду робко с краю,

Стать пастухом твоих улыбок прикажи!

Пьянеть в озерах глаз, как будто нет давно

Шута, что черноту и грязь фонарной сажи

Движением руки преображал в плюмажи:

Я в парусиновой стене прорвал окно!

Из омута измен не выплыть, и смешно,

Что Гамлета тоска, всегда одна и та же,

Сметет мой зыбкий склеп, — навек исчезнув даже,

В исконной чистоте я опущусь на дно.

Но вот под кулаком запела медь кимвала

И наготу мою жемчужную сковала:

Внезапный блеск, искрясь, лицо мне опалил.

Как мог я не понять (полночный ужас кожи!),

Что смытый ледяной водою слой белил,

Неблагодарному, мне был всего дороже!

Обуреваемой страстями негритянке

Юницу вздумалось приворожить к плодам, —

Под рваной кожурой о знойные приманки! —

Обжора к дьявольским готовится трудам:

К тугому животу примеривает груди

И вскидывает вверх (попробуй-ка достань!)

Ботинки черные — подобья двух орудий,

Раздвоенный язык, слюнявящий гортань.

Газелью наготу к себе прижала грубо,

Слонихой на спину упала и лежит,

Любуется собой, смеется белозубо

Закланнице, чья плоть испуганно дрожит.

А между бедрами, под приоткрытой кожей,

Где чаща черная таинственно густа,

Светлеет розовый, на перламутр похожий,

Ненасытимый зев причудливого рта.

От запахов лекарств и жесткого матраца,

От неизбежного распятья на стене

Осатанел больной, ах, только бы добраться

До безучастных штор на розовом окне!

Встает, но не затем, чтоб старческие мощи

Согреть, он жаждет свет увидеть на камнях,

Небритою щекой прижаться, грудью тощей

Приклеиться к стеклу в рыжеющих огнях.

Упиться синевой, дразнящей плоть гнилую,

Так страсти аромат вдыхал он молодым,

Теперь слюнявому подставлен поцелую

Взамен девичьих плеч закатный теплый дым.

Он жив! он поглощен не запахом елея,

Не кашлем, к дьяволу лекарственный настой

И мерный маятник! там, вдалеке, алея

Над кровью черепиц, в лазури золотой,

Как стая лебедей, но тоньше и безмолвней,

Галеры стройные зарей озарены,

Плывут, баюкая изломы дерзких молний,

Воспоминаньями навеянные сны!

Вот так и я бежал от грубых и бездушных

Калек, что в сытости успели закоснеть,

От жадных псов, чья страсть копить в каморках душных

Для ощенившихся подруг гнилую снедь.

К рассветным окнам я взываю о защите,

От жизни оградясь прозрачной полосой,

Благословения иного не ищите!

В стекло, омытое безгрешною росой,

Войду я и умру, но ангелом Эдема

Воскресну, — таинством, искусством станешь ты,

Окно! мечты мои горят, как диадема,

На дряхлой синеве бессмертной Красоты!

Увы, несносный прах, как прежде, мой хозяин!

В прибежище былом нашел я западню:

Надменной тупости блевотиной измаян,

От светлой вышины лицо я заслоню.

Всю горечь испытав, осмелюсь ли теперь я

Разбить облитую помоями слюду?

Надломлено крыло, бегу, роняя перья,

И страшно, что в провал звенящий упаду.

Из вековых лавин лазурного стекла,

И млечности снегов, и ночи звездно-лунной

Ты чаши в первый день творенья извлекла,

Святые для земли нетронутой и юной.

И гладиолусы лебяжьего пруда,

И лавр гонимых душ, больных непоправимо,

Цветок примятых зорь, пунцовых от стыда,

Под благодатною стопою херувима,

И мирт, и гиацинт в блестящих лепестках,

И розу нежную, как женственное тело,

В Иродиадиных пылающих шелках,

Где кровь жестокая победно загустела!

Нагую лилию ты подарила нам,

И белизна ее церковно-восковая

Плывет по медленно вздыхающим волнам

К мечтательной луне и плачет, уплывая.

На систрах мы тебе осанну возгласим,

Окурим ладаном, дымящимся в кадиле,

Мадонна, благостный восторг неугасим,

Садами праведных мы душу усладили.

Праматерь, на твоей взросли они груди!

Бальзамов будущих стекло разбей, разбрызни

И благовонную погибель приведи

Поэту, чахлому от затхлой этой жизни.

Весне болезненной безмолвно уступила

Зима пора надежд и светлого труда, —

Растекшись по крови, бесцветной, как вода,

Все существо мое зевота затопила.

Железным обручем сдавило мне виски,

Как будто скобами прижата крышка гроба,

Один брожу в полях и разбирает злоба:

Так разгулялся день, что не унять тоски.

На землю упаду, здесь аромат разлили

Деревья, здесь мечту похоронить я рад,

Изрыв зубами дерн под стебельками лилий,

А скука ширится от солнечных оград,

Где наглая лазурь качается со смехом,

И пестрый гомон птиц ей отвечает эхом.

Не ради твоего податливого тела

Я здесь, мой поцелуй не всколыхнет, пойми,

Неправедных волос, ах как бы ты хотела

Отречься от грехов, завещанных людьми.

В угарном забытьи мы головы уроним,

От совестливых снов отгородив сердца.

Так долго ты лгала, что о потустороннем

Узнала более любого мертвеца.

Порок бесплодием отметил нас обоих,

Но черствым камнем он заполнил пустоту

Твоей груди, а мне, а мне невмоготу

Предсмертный слышать хрип в сердечных перебоях.

Я, как от савана, спасаюсь от гардин,

Я умереть могу, когда усну один.

Устав от горького бездействия и лени,

Порочащей полет победных просветлений

И славу, что меня ребенком увела

От неподдельного лазурного тепла,

Устав еще сильней, стократ сильней от вечной

Повинности копать в ночи бесчеловечной

Могилы новые, изрыв бесплодный мозг

(Что вам сказать, Мечты, когда рассветный воск

С лиловых роз течет бесцветными ручьями,

И рушится земля в почти готовой яме?),

Наскучив тягостным искусством, я уйду

От сострадательных упреков и в саду,

Холодный к прошлому и дружеским советам,

Без лампы, что ночным одушевляла светом

Мою агонию, я подражать начну

Китайцу, чей восторг туманит белизну

Фарфора лунного, когда на чашке снежной

Выводит он цветок, диковинный и нежный,

Но умирающий, так он вдыхал, дитя,

Земные запахи и столько лет спустя

Их воскресил душой прозрачной и неложной.

Для мудрых смерть проста, я выберу несложный

Задумчивый пейзаж, рассеянной рукой

Рисую облака над спящею рекой:

Белеющий фарфор, нетронутый и строгий,

Оставлю для небес, где месяц круторогий

Задел волну, а там, где луч его возник,

Три изумрудные ресницы — мой тростник.

Очнулся колокол, и ветер чуть колышет

Лаванду и чабрец в рассветном холодке,

И молится дитя, и день покоем дышит,

А наверху звонарь — с веревкою в руке.

Он ждет, когда над ним последний круг опишет

Ослепший гомон птиц, в безвыходной тоске

Латинские стихи бормочет и не слышит,

Как чуден благовест, плывущий вдалеке.

Так я ночной порой во славу Идеала

С молитвою звонил во все колокола,

И неотзывная раскалывалась мгла,

И стая прошлых бед покоя не давала,

Но верь мне, Люцифер, я силы соберу

И на веревке той повешусь поутру.

Рыданья подмешав к любовному питью,

Отвесный луч скользнул по зыбкому прибою

Рассыпанных волос и сжег печаль твою,

Шуршит песок, ты спишь, измучена борьбою.

О робкий поцелуй! нагую горечь пью

И слышу: «Никогда под пальмой голубою

В счастливой древности, в полуденном краю

Единой мумией мы не уснем с тобою».

Но в теплой глубине волос твоих навек

Я душу утоплю и с молчаливых век,

Чужих Небытию, губами жадно смою

Слезой бегущую сурьму, мечтая в ней

Для сердца, что висит над бездною немою,

Найти бесчувственность лазури и камней.

Предвечная Лазурь с улыбкою холодной

Ошеломляющий обрушила удар

На землю, где поэт, влачась в тоске бесплодной,

Клянет свой немощный и бесполезный дар.

Бегу, закрыв глаза, но, продлевая пытку,

Затылок мне сверлит презрительный упрек.

Куда я убегу? Какую полночь вытку,

Чтоб злобный этот взор меня не подстерег?

Туманы дымные, восстаньте в мутной сини,

Промозглым рубищем завесьте небеса,

Топите горизонт в безветренной трясине,

Где нерожденные смолкают голоса.

О скука, спутница осенней летаргии,

Покинь летейские пруды и залатай

Венозным тростником пробоины нагие

С краями, рваными от пролетавших стай!

Да вот еще! Пускай химерой душных камер

Над миром проплывут дымы фабричных труб

В кошмарах копоти, где, коченея, замер

Светила желтого окаменелый труп.

Лазурь мертва! К тебе взываю, горстка праха!

Забвение Греха и Славы подари!

Впервые Идеал мне не внушает страха,

В одном хлеву с людьми просплю я до зари.

Как банка без румян, отброшенная в угол,

Опустошен мой мозг: не разодеть ему

Рыдающих идей великолепных пугал!

Зевая, не глазеть в убийственную тьму.

Напрасно всё! лазурь не сбросить с пьедестала,

Ее колоколов неистовый размах

Страшит раскатами ожившего металла,

Гудит в торжественно синеющих псалмах.

Продлив конвульсии, клинок ее железный

Пронзит тебя насквозь. Беги, глаза зажмурь!

Куда бежать? Мятеж подавлен бесполезный,

Я обречен: Лазурь! Лазурь! Лазурь! Лазурь!

Давно прочитаны все книги, плоть томится.

Бежать! Я слышу гул: за птицей рвется птица

В морскую ширь, пьяна от брызг и высоты.

Ничто, ни белизной хранимые листы,

Ни лампа над столом в безлюдье ночи черной

Мне сердца не вернут из синевы просторной,

Ни ты, старинный сад, затерянный в зрачках,

Ни девочка-жена с ребенком на руках,

Прощайте! Стимер мой встает под ветер свежий,

Он экзотических достигнет побережий.

О скука под пятой безжалостной мечты,

В прощальный взмах платка, как прежде, веришь ты,

А мачты все скрипят и жадно шторма просят,

Обломками в морях потом их волны носят,

Без мачт, без мачт! вдали от щедрых островков...

Но вслушайся, душа, в напевы моряков!

Твое лицо, сестра, где замечталась осень,

Вся в рыжих крапинах, и ангельская просинь

Задумчивых очей опять влекут меня,

Влекут меня в лазурь томительного дня,

Так в парках шум ветвей и вздохи водомета

Взмывают к небесам, чья вялая дремота

Надолго разлилась по стынущим прудам,

Где мокрую листву по мертвым бороздам

В холодной тишине осенний ветер гонит,

И солнце желтое последний луч хоронит.

Раскрой суму, бедняк, питомца нищеты

Ты жадно выкормил, лелея и милуя,

Не тешься, что из недр заветных выжмешь ты

Заупокойный звон под крики «Аллилуйя!» —

Из золота любой порок добудем мы,

Пусть медью трубною змеясь от поцелуя,

Развеет он тоску церковной полутьмы.

Посмеет ли табак нам отказать в молебне,

Небесно-синие баюкая псалмы!

Прогорклых снадобий аптекарских целебней

Всевластный опиум, облобызай шелка,

Упейся кожею, срывая шпильки, гребни,

В кафе, под нимфами лепного потолка,

Пируй, как древний бог, а не торчи в подъезде,

Пусть нищий пялится на окна кабака.

Шатаясь, выйдешь ты в хмельную ночь возмездий,

Где озером зари заворожен простор,

И в глотке у тебя застрянет рой созвездий.

А если скуден твой уничиженный сбор,

Укрась плюмажем лоб, поставь свечу святому,

В чье покровительство ты веришь до сих пор.

Ты думаешь, что я болтаю по-пустому?

Голодному земля всегда радушный склеп,

Подачкой не прогнать смертельную истому,

И горе, если ты пойдешь и купишь хлеб.

Ночей безмолвных дочь нам дарит Идумея!

К лампаде ангельской, задуть ее не смея,

Заря бесперое приблизила крыло

И, кровью затопив холодное стекло,

Проникла в комнату, где медный дым курений,

О пальмы! приоткрыл одно из тех творений,

Что в спазмах неживой бесплодной пустоты

Рождают ненависть отцовскую, но ты,

Кормилица и мать, в стерильно-белой спальне,

Где голос твой парит виолы музыкальней,

Комок беспомощный не сможешь оттолкнуть!

Сивилла, вялою рукой сжимая грудь,

Вспоишь ли ты уста, что без лазурной дали,

Без девственной зари так долго голодали?

I. Первоначальная увертюра