Читаем Создатель ангелов онлайн бесплатно

Некоторые жители Вольфхайма до сих пор уверяют, что сначала услышали плач троих младенцев с заднего сиденья машины и только потом шум мотора такси, въезжавшего в деревню. Когда такси остановилось перед старым домом доктора на Наполеонштрассе, 1, женщины перестали мести тротуар, мужчины вышли из кафе «Терминус» прямо со стаканами, девочки, игравшие в классики, замерли, а долговязый Мейкерс дал обвести себя глухому от рождения Гюнтеру Веберу, который и забил гол сыну булочника Сеппе, тоже засмотревшемуся на автомобиль. Это произошло 13 октября 1984 года. Был субботний день. Часы на колокольне пробили три раза.

Из машины вышел человек, и все сразу же обратили внимание на его огненно-рыжие волосы и бороду.

Набожная Бернадетта Либкнехт торопливо перекрестилась, а несколькими домами дальше старенькая Жюльетта Блеро закрыла рукой рот и прошептала:

— Боже мой, вылитый отец.

О возвращении доктора Хоппе жители маленькой бельгийской деревушки, расположенной недалеко от пересечения границ трех стран и зажатой между нидерландским Фаалсом и немецким Ахеном, узнали три месяца назад. Тощий служащий конторы нотариуса Ренара из Эйпена, снимая висевшую перед заброшенным домом пожелтевшую табличку с надписью «Сдается», рассказал жившей напротив Ирме Нюссбаум, что герр доктор собирается вернуться в Вольфхайм. Дальнейшими подробностями он не располагал, не мог даже назвать даты приезда.

Для жителей деревушки было загадкой, почему Виктор Хоппе возвращается в Вольфхайм после двадцати лет отсутствия. Последнее, что о нем слышали: он работает в Бонне врачом, но и этой информации было уже несколько лет. Его приезду в деревню придумывали разные объяснения. Одни считали, что он потерял работу, другие приписывали его возвращение большим долгам, Флорент Кёйнинг с Альбертштрассе считал, что Виктор Хоппе приехал только для того, чтобы привести свой дом в порядок и потом продать его, а Ирма Нюссбаум предполагала, что доктор, возможно, завел семью и хотел сбежать от городской суеты. Таким образом, она оказалась ближе всех к правде, хотя впоследствии охотно признавала, что и для нее стало шоком, когда доктор Хоппе оказался отцом уродливых тройняшек, которым к тому же было всего две недели от роду.

Это неприятное открытие в первый же день сделал Длинный Мейкерс. Когда водитель такси вышел помочь Виктору Хоппе открыть заржавевшие ворота, Мейкерс, привлеченный непрекращающимся плачем, подкрался к машине и заглянул внутрь. То, что он увидел на заднем сиденье, потрясло его до такой степени, что он хлопнулся в обморок, не сходя с места, и сразу же стал первым пациентом доктора Хоппе, который несколькими пощечинами привел тщедушного парня в сознание. Длинный Мейкерс заморгал и открыл глаза, потом перевел взгляд с доктора на машину, вскочил на ноги и, не оглядываясь, бросился к приятелям. Все еще пошатываясь, он оперся одной рукой о широкие плечи своего одноклассника Роберта Шевалье — они оба учились в четвертом классе, — а другую руку положил на плечо Юлиуса Розенбоома, который был на три года моложе и на две головы ниже него.

— Ну, и что ты там увидел, длинный? — спросил его сын булочника Сеппе, который стоял наискосок от своих товарищей с кожаным футбольным мячом под мышкой и говорил, повернув голову к глухому Гюнтеру Веберу, чтобы тот мог читать по губам.

— Они… — начал Длинный Мейкерс, но продолжить не смог и снова побледнел.

— Не придуривайся, — сказал Роберт Шевалье и толкнул Мейкерса плечом. — Что за «они»? Там что, несколько детей?

— Трое. Их там трое, — ответил Длинный Мейкерс и поднял три таких же тощих, как он сам, пальца.

— Тви де-во-фки? — спросил Гюнтер с сальной ухмылкой, увидев три поднятых пальца.

— Этого я не разобрал, — сказал Длинный Мейкерс. — Но вот что я точно видел, — он наклонился, бросил взгляд в ту сторону, где доктор Хоппе и водитель такси открывали двустворчатые ворота, и поманил своих товарищей поближе. — У них головы… — начал он медленно, — головы расколоты! — И, вытянув правую руку, быстро провел линию ото лба вдоль носа к подбородку. — Хрясь!

Гюнтер и Сеппе в ужасе на шаг отступили, а Роберт и Юлиус продолжали смотреть на узкую голову Длинного Мейкерса, как будто она тоже могла в любую минуту расколоться пополам.

— Клянусь. Прямо до горла все видно. И даже — честное слово! — мозги выглядывают.

— Фто? — не понял Гюнтер.

— Мо-зги, — повторил Длинный Мейкерс и постучал пальцем по лбу глухого Гюнтера.

— Фу-у, — вырвалось у того.

— И как они выглядят? — спросил Роберт.

— Как грецкий орех. Только намного больше. И скользкие.

— Жуть, — пробормотал Юлиус, почувствовав, как мурашки пробежали у него по коже.

— Если бы окно было открыто, — лихо продолжил Мейкерс и вытянул вперед руку, — я бы мог вот так их схватить.

Мальчишки, раскрыв рты, следили за его рукой, которая прямо у них на глазах превращалась в когтистую лапу. Но тут же прежняя рука показала на что-то, и взгляды мальчиков переместились на такси, все еще стоящее метрах в тридцати. Виктор Хоппе как раз открывал заднюю дверцу. Доктор наполовину исчез в машине и через мгновенье вновь появился с большой темно-синей дорожной колыбелькой, из которой все еще доносился непрерывный плач. Держа колыбельку за ручки, он прошел в дом по садовой дорожке. За ним по пятам следовал водитель такси, волочивший два больших чемодана. Минуты через три, в то время как на площади и вокруг нее продолжали жужжать голоса, водитель вышел из дома, закрыл за собой дверь и с явным облегчением поспешил к машине, чтобы поскорее уехать.

В тот же день Жак Мейкерс ораторствовал в кафе «Терминус» — он подробно описывал, что видел его сын, и не боялся при этом лишний раз что-нибудь приукрасить. Пожилые обитатели деревни обратились в слух и даже припомнили, что у самого Виктора Хоппе не все в порядке было с лицом.

— Заячья губа, — пояснил Отто Лельё.

— Как у его отца, — добавил Эрнст Либкнехт. — Да они с отцом похожи друг на друга как две капли воды.

— Из ржавого крана, — засмеялся Вилфред Нюссбаум. — Ты видел, какие у него волосы? А борода? Рыжая, как…

— Как волосы у дьявола! — вдруг воскликнул слепой на один глаз Йозеф Циммерман, после чего в кафе стало очень тихо.

Все взгляды устремились на старика, который предупреждающе поднял палец и снова провозгласил своим полупьяным голосом:

— И он привез с собой ангелов мести! Разуйте глаза, они не упустят свой шанс!

Его слова как будто высвободили что-то, потому что сразу закипели страсти и все стали рассказывать истории, которые выставляли доктора в самом неприглядном свете. У каждого из присутствующих было что рассказать о докторе или его родителях, и чем дальше дело шло к ночи, тем больше говорили о том, что знали только понаслышке, но никто не подвергал эти рассказы сомнению.

— Да он вырос в сумасшедшем доме!

— Это у него от матери. Она и умерла-то в безумии.

— Его еще пастор Кайзергрубер крестил. Мальчишка орал благим матом.

— Отец его, кажется… ну сами знаете… того… на дереве рядом с домом.

— А сын даже на похороны не пришел.

— С тех пор его никто и не видел.

— Дом этот снимали всего один раз. И через три недели жильцы съехали.

— Привидения. Так сказали. Постоянно какой-то стук.

Всю следующую неделю доктор Хоппе наведывался в деревню как по часам. В понедельник, среду и пятницу, ровно в половине одиннадцатого утра, он проделывал маршрут от банка на Галмайштрассе через почту на Ахенштрассе к бакалейной лавке Марты Боллен напротив деревенской площади. Твердой походкой, слегка нагнув голову вперед, он спешил от одного места к другому, как будто знал, что за ним наблюдают, и стремился как можно быстрее вернуться домой. Этим он, однако, еще больше привлекал к себе внимание, и те, кто еще издали замечал его, сходили с тротуара и с противоположной стороны улицы провожали взглядом до тех пор, пока он не исчезал из виду.

И Марта Боллен, и банковский служащий Луи Дени, и почтовый чиновник Артюр Буланже в один голос говорили, что доктор Хоппе — человек немногословный. Он казался чрезвычайно застенчивым, но, тем не менее, всегда был вежлив. «Guten Tag», «Danke sch"un», «Auf Wiedersehen» постоянно звучало из его уст, и каждый раз был слышен дефект речи.

— Он проглатывает некоторые звуки, — говорил Луи Дени.

— Он сильно гнусавит, — добавляла Марта, — да еще объясняет всегда таким скучным тоном. И когда что-то говорит, то никогда на меня не смотрит.

На часто задаваемый вопрос, что же доктор покупает, она всегда давала один и тот же ответ: «Самые обычные вещи. Пеленки, детское питание, молоко, смесь, стиральный порошок, зубную пасту и все такое».

Потом перегибалась через прилавок и, прикрыв рот, шепотом продолжала:

— И каждый раз он покупает две кассеты для своего «полароида». Где это видано, чтобы таких детей столько фотографировали?

Ее покупатели чаше всего смотрели с полным недоумением, и она пользовалась возможностью подозвать их еще ближе. Таким тоном, как будто речь шла об ужасном преступлении, она заканчивала:

— И он всегда расплачивается банкнотами по тысяче франков.

О происхождении этих банкнот мог рассказать Луи Дени: доктор время от времени приходил менять немецкие марки на бельгийские франки. Счёта в банке он, однако, не открывал. Должно быть, все эти деньги он хранил где-то дома.

Так как доктор Хоппе не прикладывал никаких усилий, чтобы привлечь пациентов, и даже не повесил на воротах табличку с часами приема, жители деревни решили, что он пока живет за счет сбережений, нажитых неизвестно как за предыдущие годы.

Тем не менее, судя по всему, он все-таки намеревался в один прекрасный день открыть в деревне врачебную практику, потому что за эти первые недели перед его домом по крайней мере три раза останавливался грузовик из Германии, привозивший медицинскую аппаратуру. Ирма Нюссбаум из дома напротив, спрятавшись за занавеску на кухне, каждый раз записывала номер машины и время приезда и делала пометки о доставленном грузе. Некоторые вещи она узнавала сразу же — стол для осмотра больных, большие весы, штатив для капельницы, — но большинство гладких деревянных ящиков скрывали свое содержимое, поэтому в воображении она наполняла их мониторами, микроскопами, зеркалами, мензурками и пробирками. После приезда каждого грузовика она предоставляла женщинам в деревне подробный отчет, а когда однажды холодным январским утром Ирма Нюссбаум увидела, как ее сосед в белом медицинском халате и со стетоскопом на шее достает из почтового ящика письма, а затем долго всматривается в глубь улицы, она объявила, что доктор Хоппе официально открыл практику и с нетерпением ждет первых пациентов.

У некоторых наиболее смелых обитателей деревни даже проскальзывала мысль сходить как-нибудь к доктору на консультацию, хотя бы только для того, чтобы, пусть и мельком, взглянуть на его детей. За эти недели их так никто и не видел, поэтому существование младенцев постепенно оказалось окутано тайной большей, чем тайна Святой Троицы. На проповеди в первую же воскресную мессу пастор Кайзергрубер, который уже сорок лет служил в этом приходе, нагнал страху на последних сомневающихся.

— Будьте бдительны, братья во Христе! — провозгласил он с кафедры, подняв палец. — Будьте бдительны, ибо великий дракон уже рыщет! Древний змий, имя которому дьявол и сатана, пришел прельстить весь мир. Он уже послан на землю, говорю я вам, и с ним его ангелы.

После этого деревенский пастырь сделал короткую паузу, во время которой окинул взглядом более двух сотен прихожан, а потом, указывая на первый ряд скамеек, где смирно сидели деревенские мальчишки в своих лучших костюмах и с приглаженными вихрами, еще больше возвысил голос:

— Будьте бдительны и зорки! Дьявол, враг человеческий, рыщет вокруг, как рыкающий лев, и ищет, кого бы поглотить.

И все присутствовавшие увидели, как его дрожащий указательный палец остановился на Длинном Мейкерсе, который побледнел и после этого несколько дней не появлялся на деревенской площади.

Ни одно из напророченных несчастий не обрушилось на Вольфхайм. Смерти, катастрофы, соседские склоки, кражи и другие невзгоды обходили деревню стороной в течение нескольких месяцев со дня приезда доктора Хоппе. Более того, впервые за много лет зима выдалась мягкой, да и весна была теплее, чем обычно, так что уже в конце апреля сирень у часовни Девы Марии стояла в цвету, и многие жители посчитали это хорошим знаком.

Все это время доктор Хоппе придерживался своего распорядка и три раза в неделю выходил из дома. Детей он с собой никогда не брал. Их никто не видел ни издали в окнах дома, ни тем более в саду, хотя некоторые деревенские жители регулярно заглядывали туда через живую изгородь из боярышника. Кто-то даже начал сомневаться, не выдумал ли все это Длинный Мейкерс, и все чаще высказывалась осторожная мысль, что, возможно, стоит поддержать доктора. Но никто не осмеливался взять на себя инициативу, и только спустя семь месяцев после возвращения доктора, в один из майских дней 1985 года, первый житель деревни обратился к нему за помощью, хотя и не совсем по своей воле.

В то воскресенье, около полудня, в доме номер шестнадцать на Галмайштрассе страдающий астмой мальчик Георг Байер достал из кармана штанишек ярко-оранжевый переливающийся стеклянный шарик, который он за два дня до этого нашел на детской площадке. Малыш сначала лизнул его, а потом, пока отец переворачивал страницу воскресной газеты Das Sontagsblatt, а мать на кухне ставила на огонь кастрюлю с картошкой, засунул шарик поглубже в рот. Он стал перекатывать шарик языком, словно волшебный леденец, слева направо, вперед и… Шарик сам собой проскользнул в горло и застрял в дыхательных путях. И как Георг ни старался, выкашлять его никак не получалось. Отец тоже предпринял несколько безуспешных попыток извлечь шарик — сначала хлопал сына по спине, потом попробовал выудить шарик из горла двумя пальцами — и потом, уже в отчаянии, решил бежать за помощью к доктору Хоппе, пусть за это ему, возможно, и придется продавать доктору свою душу.

Не прошло и двух минут, как машина Вернера и Розетты Байер затормозила у дома доктора. Вернер выхватил сына из рук жены и с криком «Герр доктор! Герр доктор! Пожалуйста! Помогите! Помогите!» бросился к воротам.