Читаем Против течения. Десять лет в КГБ онлайн бесплатно
Против течения. Десять лет в КГБ
Книга написана офицером КГБ, бежавшим на Запад. Левченко взялся за перо отнюдь не для того, чтобы развлечь читателя головокружительными приключениями агента, хотя его жизнь была полна именно такими приключениями, и о многих из них он рассказал в своей книге. Но прежде всего он хотел показать Западу, как коварен, опасен и силен его противник. Майор КГБ Станислав Левченко бежал в США в 1979 году, и в 1989 году получил американское гражданство. Именно он рассекретил имена около двухсот японских агентов самой мощной советской шпионской сети за рубежом. В 1981 году заочно был приговорен советским судом к смертной казни.
Документальная литература / Военное делоSTANISLAV LEVCHENKO:
ON THE WRONG SIDE. My life in the KGB.
Я адресую эту книгу людям свободного мира, которые, в отличие от сотен миллионов жителей прочих стран, не знают бремени рабства. Моя книга не предназначена для профессиональных сотрудников разведывательного сообщества свободных стран: многое из описанного мною носит слишком личный характер. Прежде всего я обращаюсь к вам, для кого свобода — естественное состояние, для кого непостижима жизнь, когда каждый твой шаг продиктован властями и контролируется ими. Вы впитали дух свободы с молоком матери. Вам несказанно повезло, но, чтобы понять это, надо хотя бы отчасти знать правду о жизни иной — там, в Зазеркалье. И моя книга даст вам возможность заглянуть туда.
Я обращаюсь также и к возможному советскому читателю, которому, несмотря на все цензурные препоны, случится прочитать эту книгу. Мне бы хотелось сказать ему по-простому: задумайся над прочитанным и сам дай оценку системе, навязанной тебе советской компартией. Быть может, тогда ты поймешь меня — человека, заклейменного советским правительством словом „предатель”.
Я от всего сердца полюбил принявшую меня страну — Соединенные Штаты Америки — и чувствую себя перед ней в неоплатном долгу. Не только за то, что обрел тут пристанище, но и, что более важно, за то, что впервые в жизни могу безбоязненно выражать свои политические взгляды и быть верным своим идеалам. Я стал частью страны, всегда готовой помочь свободолюбивым людям, тем, кто лишен в своих государствах самых элементарных человеческих прав. Я делаю все, что в моих силах, чтобы внести свой вклад в обеспечение безопасности моей новой родины и всего свободного мира, и надеюсь, что эта книга поможет людям понять, сколь большую угрозу свободе представляет советское руководство и самое опасное орудие его воли — КГБ.
Первая книга о моей жизни была опубликована в Японии в 1984 году — она вызвала живой интерес читателей и нашла широкий отклик в прессе. Я до сих пор получаю массу интересных, порой трогательных писем от японских читателей — среди прочего в них часто содержатся ценные советы: как улучшить книгу в случае ее переиздания. Я несказанно благодарен своим японским корреспондентам.
Я не хочу привносить в рассказ о своей жизни ненужную сенсационность и потому не называю подлинных имен японских агентов, которые работали при моем посредничестве и под моим руководством на КГБ. Правительства США и Японии знают о всех аспектах моей деятельности в Японии в качестве офицера советской разведки. Равным образом они проинформированы и обо всех агентах КГБ, известных мне. Насколько я знаю, власти Японии провели тщательное расследование деятельности большинства тех, кто был завербован КГБ.
В этой книге я не называю также и имен ряда моих друзей в СССР, чтобы не подставлять их под удар КГБ. Имена, в конце концов, не важны. Значительно важнее — донести до читателя представление о характере и масштабах деятельности КГБ, о методах, им применяемых, об операциях, им замышляемых и реализуемых.
Если моей книге сужден успех, то лишь благодаря моральной поддержке и бесценному с профессиональной точки зрения наставничеству д-ра Франклина Д.Маржиотта, а также благодаря очаровательной госпоже Д.Александер, моему редактору и коллеге, без помощи которой эта книга не вышла бы в свет. Она и ее муж Алекс стали моими близкими друзьями. Я хочу выразить благодарность и Лизе Маккормак, немало потрудившейся над совершенствованием английского языка этой книги.
На этих страницах я открыл тебе, дорогой читатель, свое сердце. Я старался поделиться с тобой своими взглядами, донести до тебя свои чувства, свои заботы, рассказать правду о своей жизни. И теперь, когда книга закончена, пришел душевный покой. Говорят, что искреннее признание благотворно для души, и вот теперь, дорогой читатель, открывшись перед тобой, я понял, что эти слова — правда.
Я появился на этом свете вскоре после нападения германских войск на СССР в 1941 году. Выбрал время — хуже не придумаешь. Я родился в Москве, в столице Советского Союза, через месяц и шесть дней после нападения на него Германии. Сегодня я живу и работаю в столице Соединенных Штатов Америки. Я родился советским гражданином. Теперь я — американец. Цель этой книги — описать мой долгий путь из того мира в этот.
Мне рассказывали, что в первые месяцы войны в стране царили паника и хаос. Москва была переполнена беженцами из западных областей страны, но надолго они в столице не задерживались — их вскоре эвакуировали в отдаленные города на востоке. Неразбериха! Хаос? Уж не эти ли самые ранние дни моего детства определили стиль всей моей последующей жизни? Подозреваю, что это не случайно — что война и я пришли в этот мир в одно время.
Я всегда жил в Москве. Мой отец, офицер советской армии, служил в те первые военные дни в Москве, так что мы с матерью тоже жили там. Впрочем, я всего этого толком не помню. В сущности, я едва помню свою мать, которая умерла в родильной палате, когда мне было три года, — мой младший брат, ставший причиной ее смерти, оказался мертворожденным. Через несколько часов после похорон матери отец получил приказ об отправке на Западный фронт, и я остался в Москве у каких-то родственников. Ничего иного отец для меня сделать в тот момент не мог.
Я не помню, кто были эти люди и кем они мне приходились. От того времени осталась лишь туманная картина: шум, безликие взрослые и бесчисленные дети. Я не знаю, сколько семей жили в той коммунальной квартире, — думаю, шесть или семь. На всех была одна кухня и одна ванная. Все время я проводил на улице, впитывая каждое слово тех, кто постарше, участвуя во всех мальчишеских шалостях.
Первое ясное воспоминание об этом несчастном периоде моей жизни относится к тому времени, когда мне было четыре года. Как обычно, я вместе со стайкой прочей пацанвы крутился во дворе, когда туда вкатил грузовик — огромный „студебеккер”, из числа тех, что Америка поставляла СССР по лендлизу. Мы никогда прежде близко не видели американской машины, и через секунду облепили ее со всех сторон. Я ясно помню, как вскарабкался на подножку и все норовил дотянуться рукой до края открытого окна.
— Ну чего — прокатись… Слабо? — шепнул один из моих дружков.
— Ты что рехнулся?! — откликнулся другой.
Шофер, не заметив меня, начал выруливать на улицу. Я как сейчас помню дрожь грузовика, набирающего скорость. Меня так и распирало от гордости — они, старшие, испугались, а я — вот он, тут, на подножке.
Вряд ли я когда-нибудь узнаю, как оно все случилось дальше. То ли машину тряхануло на ухабе, то ли шофер крутанул ее в сторону — так или иначе моя рука отцепилась от окна кабины и я упал. Шофер дал задний ход, и огромное переднее колесо переехало меня. Никакой боли я не почувствовал, встал с земли и было пошел… Весь двор не спускал с меня глаз, пораженный ужасом. Кто-то вскрикнул… Потом время словно прекратило свой бег. Я сделал не более трех шагов, как почувствовал боль. Добравшись до скамейки, я сел.
„Больно…”, — начал было говорить я и почувствовал, что все закружилось, и я начал проваливаться в черную яму беспамятства.
Позже, несколько месяцев спустя, отец сказал мне, что в первые дни врачи не были уверены, что я выживу. Спасло меня врачебное искусство и упорство молодой и талантливой женщины по имени Анастасия, педиатра той больницы. Но лишь спустя несколько недель я наконец открыл глаза и начал соображать что к чему — тогда-то я и увидел ее. Она склонилась над моей кроватью и, улыбнувшись, сказала: „Привет, Стас. Ну что же, пора понемножку просыпаться Ты как?”
В больнице я пролежал шесть бесконечно долгих месяцев. Время от времени меня навещал отец, но всегда ненадолго — ему надо было возвращаться на фронт. Случалось, что Анастасия оставалась со мной чуть дольше положенного, но большей частью я был один-одинешенек. Я совсем разучился ходить, и мне понадобилось несколько недель, чтобы вновь научиться пользоваться собственными ногами. Я был совсем еще ребенком, однако до сих пор помню владевшее мною чувство заброшенности, угрюмую однотонность больничных стен и прутья стенок моей кровати.
Когда меня выписали из больницы, мне уже было пять лет и многое в мире изменилось за это время. Кончилась война, и отец мой опять служил в Москве. После моего выздоровления он начал встречаться с Анастасией. Это была высокая привлекательная брюнетка. С мужем она была в разводе и жила с дочерью Кирой, которая была на несколько лет старше меня. Вероятно, работать в больнице и растить ребенка без всякой помощи было трудным делом. Сегодня, оглядываясь назад, всматриваясь в те годы, когда мне было от пяти до восьми, я отдаю себе отчет, что многого не замечал или недопонимал. Но в одном я уверен: Анастасия обожала моего отца. И то, что они поженились, меня ничуть не удивило. Мне тогда было около шести лет.
Впрочем, они поженились, лишь когда отец получил назначение в Югославию — военным советником. И вот мы вчетвером — отец, Анастасия, Кира и я — оказались в Белграде, в уютном доме, окруженном деревьями и цветами. Разница, после нашей комнатки с общей кухней и ванной, была огромной. Только позже я понял, каково было отцу с Анастасией в первые дни их брака — в одной комнатке с нами, детьми. Это в первые-то дни, когда людям надо быть лишь наедине друг с другом. Так что ничего удивительного, что все мы полюбили наш маленький дом в Белграде.
Жить в Югославии мне очень нравилось. Когда отец бывал свободен, мы непременно куда-нибудь отправлялись. Меня восхищали лес, горы, маленькие гостиницы морских курортов. Нравились мне и здешние люди — веселые, добродушные. Меня занимало все, не похожее на оставленное там, в Москве — и язык, и одежда, и даже музыка по радио. Раз — это было в 1948 году — отец вернулся домой мертвенно бледный.
