Читаем Выход онлайн бесплатно

Часто жуя резиной колес, которым обедненное голоданием воображение могло бы придать сходство с тортом, чьи бока и подступы к центру словно бы покрыты толстым слоем темного шоколада, а сверху блином лежит сахарная пудра, машина километр за километром съедает истресканную асфальтовую глазурь, до этого со смаком успев полакомиться хрустающим и взрывающимся попкорном щебнем; а тем временем открывшаяся стеклами автомобиля панорама наверняка обещает радовать взор разложенным во всю ширь гигантской тарелки салатом из мелко нарезанных зелени лука и укропа и смешанных с доморощенными огурцом, томатом, кукурузой, бобами и перцем, посреди которых дыбом встают макушки кудрявых брокколи. А над всем этим месивом, скованная льдом и, отсюда, неизвестно когда готовая обрушится вниз, переливается различными оттенками – от синего до черного (зависит от того, какое настроение, так и от светила) – водная гладь, по поверхности которой неведомым способом проплывают скопления из мириадов растянутых и спутанных как попало белых волокон, своим движением раскалывающих оковы мерзлоты, чтобы заточенная вода, найдя выходы в образующихся лабиринтах, бусинками могла скатиться по нитям в выжидании момента: или когда порыв ветра с силой ударит по напитанной влагой пряже, высекая из нее капли, или же когда бусин соберется так много, что удерживающей их шелковине останется только порваться, с грохотом рассыпая сплошные потоки жемчуга.

И потому приходится надеяться, что красоту природы водитель оценит по достоинству, а я, увы, давно не обозревала окружающий мир, с тех самых пор как двумя месяцами ранее меня забросили под автомобильное сиденье и, судя по всему, забыли, ведь последней раз обо мне помышляли несколько недель тому назад. Точное число не назову: прощелкала: переключение праздных суток на вкл/выкл теперь столь же трудно отличить друг от друга, как на вкус и цвет два популярных газированных безалкогольных напитка. Теперь же моя роль сводится лишь к тому, чтобы полеживать в тесном пространстве из духоты и сумрака и перекатываться, как того заблагорассудит гравитация, – особливо на плохом дорожном покрытии, вот как сейчас – несясь из пригородного домовладения в гудящий город, – чего, кстати, можно избежать, если тебя с силой затолкают под кресло, да так, что сжимаешься вполовину и воздух проверяет на прочность…

Кому я это только говорю, спрашивается. Ведь в машине, не считая меня и водителя, нет никого более наделенного разумом; и все бы хорошо (мне и одного собеседника по горло будет), если б не одно но: для людей, если мир еще не успел перевернуться вверх дном, мы, то есть я и мне подобные, немы. Впрочем, если Вселенная таки нашла способ донести мои слова до чьего-либо сознания, тогда его обладатель, наверное, уже успел уловить, с каким субъектом имеет сейчас дело. К биологическому виду, как принято то обозначать, его не отнести, то же, при всей своей одухотворенности, относится и к одушевленному.

Но это невозможно, скажет кто-то, и будет неправ, потому как вот она я, собственной персоной, не иначе как восьмое чудо света и по совместительству простая пластиковая бутылка из-под колы. Была ей. То есть бутылка осталась, а вот содержимое давно покинуло сей сосуд скорби. Сейчас в нем ютятся остатки обыкновенной воды, в количестве ста-двухсот миллилитров. Давно не обновленной, к слову сказать, поэтому – и также по причине других независящих от меня обстоятельств – за качество и вкус не ручаюсь. К тому же май выдался жарким, а в машине – для которой постоянным местом дислокации служит абсолютно открытый и незатененный ни одним деревцем двор, где она там является самым что ни на есть магнитом для солнечных лучей, – настоящее пекло.

Начинать повесть о том, как я докатилась до такой жизни, посреди пути будет значить отступить от классической школы, к коей принадлежу, поэтому я буду рассказывать с самого начала, а хитросплетением сюжетного клубка пусть занимаются последователи постмодернизма, или как они там себя называют: лайт, зеро, диетическая…

И также заранее прошу простить за излишнее разъяснение рядовых, кому-то может так показаться, вещей (того требует необходимость разложить все по полочкам) и лишенную постоянства манеру изложения. Когда-то она будет навевать – настойчиво и с болезненным упрямством бьющегося в истерике ребенка из-за некупивших избаловавшими раннее его и теперь-таки сумевшими сказать нет перед грозящей от все потакающего воспитания катастрофе родителями понравившуюся ему игрушку – на образ дрейфующей по скачущим в едином порыве наперегонки или же стелющимся слоями друг на друга волнах захватившего горизонт в заложники океана бутылке, которая, непонятно, приплывет ли куда и содержит ли вообще послание. А когда-то на отбившуюся от рук под всеохватным прицелом темноты помещения, где свет приказал долго жить, отчего она и вынуждена сбивать ритм биения шага, коему дальше путь заказан, бутылку, о которую только и делают, что спотыкаются.

А теперь слово предоставляется памяти, прошу-с.

Я, как недавно указывалось четким и разборчивым текстом на этикетке с крышкой, была выдувана такого-то числа такого-то месяца такого-то года.

Поначалу мой словарный запас был ограничен преимущественно информацией, напечатанной на красном и когда-то тесно облегавшем меня поясе, а для того чтобы в совершенстве овладеть языкознанием (до чего же слово дискриминирующее!) пришлось обратиться в слух к человеку. Немалую руку к этому приложили грузчики со склада, где я недолго коротала время, перед тем как прибыть и утвердиться на полке супермаркета (к слову, новым выражениям, что успела от них поднабраться, я не особо горжусь).

Информация, что покрывает мою органическую плоть, это и букварь, по которому я училась говорить, и священный текст, суть которого в особых маркировках, они же заповеди. У каждого разнится их количество; в моем случае таинство сих правил скрыто за тремя печатями.

Люди их видят, но по естественной для человека рассеянности не придают им значения. Не помешает, конечно, – выйдет из этого толк или нет, – перезнакомить их с ними, дабы восполнить пробел в знаниях, – но вот надолго ли их хватит?

Первая заповедь гласит: «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое» – и обозначается минималистическим изображением бокала с вилкой. Смысл ее в том, что она указывает истинную цель, ради которой ты прибыла в этом мир, а именно: служить человеку, нашему богу и создателю, сосудом для нектара или амброзии в угоду его долгой и вкусной жизни. Ведь не кто иной, как он, создал нас для рта своего – и продолжает это делать, погоняя самого себя, будто со дня на день на мир обещает обрушиться эпидемия, – а там и до голода недалеко (ибо не насыщается он), поэтому запасов должно быть впрок.

В первый день человеки создали потолок, пол и стены и отделили свет от тьмы; на второй день создали твердь посреди склада и назвали твердь конвейером; на третий – ленту, транспортирующую товар; на четвертый – освещение; на пятый – товары без маркировки; наконец, на шестой – товары, наделенные сознанием. И совершив к седьмому дню все дела свои, боги почувствовали нужду в отдыхе и потому задумали этот день таковым, чтобы ничто не отвлекало их от служащих для утоления голода и жажды еды и напитков. Так гласит (приближенная к современным реалиям) история нашего сотворения, которую мы передаем из поколения в поколение; при этом большинство сходится на том, что в первой версии зарождения фигурировала гончарня, но не утихают и теории о верстаке, кузнице и бочарне (естественно, что за каждым из вариантов стоят те, кто в этом лично более всего заинтересован – будто от того, что их род, назовем его так, поблагороднее, нежели остальные, их сегодняшняя жизнь покроется иным смыслом).

Вторая заповедь звучит как «Конец уготован для всех, кто на земле обитает» и готовит к неминуемой смерти посредством рисунка бога, распростершего длань над предназначенным для очищения мира ящиком, источником скопления отжившей свое утвари. Может быть, она, заповедь, и содержит в себе хороший посыл – довольно-таки отрезвляющий, надо признать, – но и в заблуждение вводит многих. Те, кого человеческая рука не потрудилась утилизировать по всем правилам и обрекла на существование на грязных улицах, многое могли бы сказать на сей счет. А не отмеченным сим знаком видится в том милость божья, которая, в их представлении, обещает избавление от душевных страданий. Ибо не каждому достает стойкости обращать внимание на наполненную урну – хранилище, из которого редко удается услышать речь здравого и смирившегося со своей участью товара, – поскольку она обычно полнится траурной тишиной по истраченной жизни.

С этого места я могу с уверенностью гарантировать, что, если бы на двух вышеперечисленных заповедях зиждилась вся наша вера, мы бы, не раздумывая, послали ее к черту. Но на то и существует третья, дабы воспрепятствовать повальному вероотступничеству.

«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек». Краеугольный завет, дарующий уверенность и силы в трудные времена и, одновременно с этим, вызывающий наибольшие толки и споры. Три ленточных стрелки, образующие треугольник, – такова маркировка, что обещает невообразимое – новую, нет, даже лучше, новые и новые жизни. Она как бы говорит: нет смысла бояться утилизации, яко тебя будет ожидать аудиенция у Его Святейшества Переработки…

Я – да как и, наверное, все – родилась во грехе, постоянным напоминанием о котором являет собою печатное клеймо в виде рамочной (словно стремящейся взять в узду скрытые под наименованиями и цифрами преступные силы) таблички с количеством калорий, углеводов, жиров и белков с сахаром.

Меня можно обвинить в том, что от таящихся во мне углеводов люди полнеют и портят желудки, по вине сахара впадают в зависимость, кофеин бьет по их сердечно-сосудистой системе, а фосфорная кислота разъедает зубную эмаль и испытывает почки на прочность. Ясное дело, после такого можно хоть сейчас бронировать место в тележке, везомой прямо в Ад.

Как гласит одно из сказаний, мы вынуждены искупать грехи двух бочек с вином (поначалу Бог обходился одной, но в итоге жажда наживы взяла над ним верх ввиду поставленного ребром вопроса: расширяться – создав вторую, а за ними еще и еще, чтобы в кратном порядке увеличить барыши, – или не расширяться – продолжив наблюдение за подопытным, чтобы на основе досконального исследования придти к исчерпывающим выводам относительно целесообразности задуманного предприятия), на которых так и было написано – по вине до того провинившихся – крупными буквами: ВИНО (какое именно – теорий множество; кое-кто даже утверждает, что это было вовсе не вино, а сок, а некоторые даже настаивают на пиве; что и здесь примешана личная заинтересованность – говорить не приходится), нарушивших запрет их Создателя-бончара, когда тот отлучился ненадолго: «Не давать вкушать из себя, прежде не познав оплаты, – ибо в огне сгорите»; а сподвиг их на это выползший на карачках из ниоткуда алкаш, весь оборванный и до того перемазанный в грязи, что с трудом проглядывались черты лица, и соблазнивший невинную парочку открыть ему крышки, дабы, подчерпнув из них, он мог испить до дна чашу (бывшую в его личном владении) – совершенно бесплатно. А удалось ему это запросто: он пообещал им, что впредь будет всем рассказывать об их щедрости и доброте, и, в подтверждение слов, загорланил прям там же, на месте, и таким образом, добром за добро, они дали ему добро. Когда от опохмелившегося след простыл, явился Бог и поинтересовался у бочек, сколько они успели выручить за время его отсутствия. Одного, скромно ответили они. Одного, недоуменно переспросил Бог и, почерпнув для себя нечто неприятное, следом: – а он заплатил? Нет, оскорблено удивились те, а должен был, разве есть что-либо бесценнее доброты? Для кого как, заключил Создатель и без раздумий бросил их в топку – тех только и хватило, что обдать его злобным шипением. И вот так, ценой настоящих жизней, они поплатились за совершенный проступок. А Бог, оглянувшись на все дела свои, которые сделали руки его, и на труд, которым трудился он, делая их, уразумел: нет от них пользы. И возненавидел он жизнь свою, и разочаровался он в детище своем, и отрекся он от него, и приговорил к скитанию себя, собрав для оного пожитки скудные. Но прежде научил соседей искусствам всем (нет лучшего способа искоренить привязанность к чему-либо, чем лишить этот объект оригинальных черт и превратить в заурядность, создав для него тысячи и тысячи копий), с тем, чтобы они и дальше упражнялись в них, внедряли, распространяли и совершенствовали приобретенные навыки. При этом в наше производство были внесены значительные поправки: с тех пор мы обездвижены и люди нас не слышат. (Или же только делают вид, а на самом деле, преисполнившись коварства, играют с нами: извлекли ли мы уроки из прошлого и заслуживаем ли прощения?)

Таковы на поверхностный взгляд предпосылки моей истории. А теперь предлагаю перейти к ней самой.

Это я сейчас, умудренная опытом и, вследствие тому, скепсисом, предпочитаю хмуро глядеть на мир, но ведь начиналось все не так печально.

Перед тем, как осознать, что я падшая душа, я была маленьким и жалким сосудом, по сути, без формы. Первые мои воспоминания, даже не так, ощущения, восходят к испытанию на себе, дважды, высоких температур, а затем и давлению, что буквально распирало изнутри, после того как в пластиковую оболочку, в которой мне суждено еще невесть сколько времени пробыть, вошла трубка, послужившая транспортным узлом для исторгнутой из нее силы. Тогда я, возможно, на миг потеряла ориентацию, потому что дальше моя оболочка подверглась кардинальным физическим изменениям: она обрела пикантные изгибы, раздалась в высоту и ширину, а во мне еще и плескалась охлаждающая пыл жидкость.