Читаем Зараза онлайн бесплатно

Зараза

Иногда так хочется тихого, простого счастья. Уютная небольшая квартирка где-нибудь на Васильевском, муж-интеллигент – и ровным счетом никакой суеты.

Репетиция в Мариинском кончается в семь. Кажется, «Кольцо нибелунга» давно стало синонимом понятию «ад» – или, по крайней мере, одной из главных его составляющих. И конечно же, именно сегодня у муженька какое-то важное собрание до позднего вечера. Именно сегодня он не приедет. В гардеробе наскоро прощаешься с коллегами – как же хочется сесть в теплую машину, уткнуться мужу в плечо и забыть – забыть о Зигфриде, о Брунгильде, о дурацких валькириях, обо всей этой скандинавской ерунде. Пожаловаться на свою тяжелую судьбу.

Конечно же, начнет убеждать – в гениальности старика Вагнера, в важности привнесенных им новшеств в мировое оперное искусство, и так далее, и тому подобное. Еще один ценитель выискался, прямо Людвиг Баварский – только без королевства и денежных средств (это в сравнении с Людвигом, конечно).

Предпочитаешь не замечать ему, что «Кольцо» он смотрел всего лишь раз, зато каждую пятницу (каждую, Бог мой!) самозабвенно слушает Моцарта по вечерам. Перестанет еще – мужчины ведь на редкость упрямы, всегда стараются сделать назло жене! А ведь красивый какой, полулежит в кресле, слушает своего Моцарта, а ты любуешься – и не можешь налюбоваться…

Репетиция кончается ровно в семь, а через пять минут раздается звонок. «Экипаж подан, Ваше Величество», – опять насмехается, зараза самовлюбленная. Но ведь приехал, приехал! Неужели собрание отменили?

– Скукотища такая, я чуть не уснул, вот и решил свалить, – поясняет, смазанным поцелуем касаясь твоей щеки. – И вообще, не жертвовать же любимой женушкой ради работы!

Свалить он решил! Что за лексика, Боже мой! И этот человек пишет научные статьи? Позорище!

– Уволят тебя однажды за такие вольности, – строго говоришь ты. – И если уволят, месяц будешь без сладкого мучаться.

– Успокойся ты, фурия доморощенная, – хохочет, как ребенок, голос звонкий, высокий, заслушаться можно. – У них работать будет некому.

– Это вот так женушек любимых называют?

– Сама-то без сладкого долго продержишься? – отвечает вопросом на вопрос.

Молчишь минуту-две, потом целуешь в губы; он ластится, как котенок. И как можно сердиться на это прелестное, невинное создание?

– Люблю тебя, – говоришь смущенно.

Так редко говоришь – и всегда смущаешься.

Он смотрит прямо в глаза, мол, знаешь же, дорогая, что мне без тебя никак. Сказать – не скажу. Гордость, видите ли, не позволяет.

– Домой поехали, муженек, – сжимаешь его руку – нежную, хрупкую, почти женскую. Он и сам весь узкий, хрупкий, как женщина, почти прозрачный. Красивый неимоверно – произведение искусства; кудри черные, скульптурное лицо.

И как его вообще в тебя угораздило?

– Ты же хотела заехать поужинать, – подносит к губам твою руку.

Целует. Тонкие усики приятно щекочут кожу.

– Я передумала, сладкого вдруг резко захотелось, – голос слегка подводит.

Он усмехается.

– Ну что ж, поехали, дорогая, кормить тебя сладким, – намеренно выделяет последние слова.

Зараза.

Раз в месяц вы обязательно навещаете его племянников – двух милых пупсов, с которыми в одной комнате здоровый психически человек больше часа не выдержит.

– Какие у нас глазки, а какой ротик, – щебечешь ты над годовалым младенцем, не желающим затихнуть ни на секунду. – Успокойся, мой хороший, заинька мой, – воркуешь ты, но «заинька» не желает успокаиваться и больше напоминает маленького кричащего монстра.

Муж заходит в комнату и пару минут молча наблюдает за этой сценой.

– Что, своих детей еще не захотелось? – спрашивает, голос так и сочится сарказмом.

– Что ты, дорогой, – мгновенно его успокаиваешь, – у меня уже имеется, вот, драгоценный сыночек двадцати восьми годиков отроду. Непутевый, конечно, но ведь детей не выбирают, – вздыхаешь притворно.

– Рад, что по данному вопросу наши мнения совпадают, – говорит он с легкой улыбкой.

Подходит, обнимает, утыкается носом в шею. Целуешь его кудри, гладишь, они мягким шелком струятся между пальцами. Ребенок кричит, но разве вас это касается?

Дома всегда иначе: тихо, спокойно, никаких криков и бешеной суеты. Ты сидишь на диване, чиркая в блокноте, пытаясь в очередной раз изобразить на бумаге своего благоверного, но ни у одного мастера (даже у тебя!) никогда не получится передать и толику невероятной прелести этого лица. Сам благоверный, устроившись в уголке и полностью смирившись с тем фактом, что твои ноги по-хозяйски лежат на нем, медленно их поглаживает и в полудреме продумывает содержание новой статьи.

Завтра у него лекция с утра, у тебя же – вечерний спектакль, а значит, ужин готовит он. Можно, конечно, заехать в любимый ресторанчик, но у него всегда получается вкуснее.

Все запланировано заранее и четко расставлено по местам – никакой суеты, никакой спешки.

Иногда на выходные вы ездите в Вену.

– Целую субботу из-за тебя потеряли, – говоришь ты укоризненно. – Озабоченный.

– Центр Вены, маленький уютный отельчик – романтика! – муж блаженно вздыхает.

– Боюсь, твои предпочтения романтикой никак не назовешь, – фыркаешь ты, едва сдерживая смех.

– Обещаю, завтра весь день проведем в твоей дражайшей Национальной галерее, – говорит он ехидно и улыбается. – Только лично я не вижу в том для себя никакого смысла, ибо имею возможность ежедневно любоваться обнаженной натурой в тысячу раз привлекательнее всех этих псевдокрасавиц с великих полотен, – заявляет он не терпящим возражений тоном. Тянется к твоим губам.

Устоять не получается никогда.

А по воскресеньям вы, как выражается муж, «наносите визит» маме. Мама – это святое. Но мама его не любит. Слишком манерный, слишком раскованный и вечно блещет своими многочисленными познаниями. Спустя час он всегда тянет тебя в дальнюю комнату – целоваться.

– Что ты делаешь, мы только приехали! Совесть имей, – возмущаешься ты. – И в чем это у тебя рот вымазан?

– Йогурт, черничный. Вкусный, ты не поверишь, – улыбается широко, как мальчишка, и добавляет лукаво, выпячивая губы: «Попробовать хочешь?»

Хватает в охапку, тянет за собой.

– С ума сошел, отпусти! Отпусти, мама на кухне, слышит все! – шипишь ты.

– Попробуешь – отпущу.

Целуешь. Действительно вкусно.

– Все, пойдем. И веди себя прилично, – ты еще строжишься.

– Comme vous voulez, maman, – произносит он гортанно, снова хохочет, но послушно идет на кухню под твоим строгим взглядом, тщетно пытаясь сделать серьезную мину.

Мама поджимает губы и укоризненно качает головой. «Не мужчина», – проносится в твоей голове ее «диагноз».

Спать он всегда собирается три часа (утрированно, конечно). Бесконечные масочки, кремчики, водные процедуры – как барышня, честное слово.

– Ты еще огурцы себе на глаза положи, – поджимаешь губы ты.

Прямо как мама.

– Ты первая же меня бросишь с появлением морщин, – безапелляционным тоном заявляет он. – Я стараюсь как можно дольше оттянуть это неприятное событие.

Не морщины, конечно, но морщинки уже имеются, ты просто не хочешь его разочаровывать. Уход жены для него – неприятное событие? Всего лишь? Да как он посмел!

С утра дело обстоит еще хуже.

– Дорогая, скажи на милость, куда подевалась моя зеленая шелковая рубашка? – спрашивает он в половину восьмого, нависая над твоей головой.

И неважно, что ты после спектакля в начале первого домой вернулась. Он, видите ли, на утреннюю лекцию торопится.

Нехотя встаешь, идешь к шкафу.

– Вот же она, только зря разбудил.

– Это другая, болотного цвета. Спасибо, я пока еще цвета различаю, – заявляет он победно.

Ты тихо стонешь.

– Не помню я, где она. Обязательно было меня будить? Тебе что, нечего надеть? – возмущаешься ты, указывая на нескончаемую вешалку рубашек всевозможных сортов. – Все, завтра же на развод подаю. Ты все, что угодно любишь, только не меня!

– Люблю я тебя, – вдруг вырывается у него. Потом, спохватившись (надо же и честь знать), он добавляет: «Просто ту рубашку я люблю больше».

Тебе хочется его ударить, но он всегда на шаг впереди. Подходит близко-близко. Голова дурманится, так хочется его поцеловать.

Устоять не получается никогда.

Зараза самовлюбленная.

Ляля

Мати сидел, закрыв лицо руками. Тонкое, золотое, обручальное колечко на его безымянном будто насмехалось над Лялей. Символизирующее вечность! И пяти лет не прошло.

– Поверить не могу, – сказала она тихо, – и надо же было все это время так хорошо притворяться! Актер от Бога.

Он отнял от лица руки, посмотрел на нее – что-то промелькнуло в его взгляде, но Ляля этого не заметила.

– Когда это произошло, месяц назад, говоришь? Или врешь опять?

– Не вру, – ответил он также тихо. – Что теперь будет, Ляля?

– У мамы пока поживу, отвезу заявление, – ответила она.

Нет, этого просто не может быть, это какой-то страшный сон; сейчас она проснется, сейчас. Но сон не заканчивался.

– Зачем ты мне вообще это рассказал? Не мог лгать дальше?

– Я подумал, ты должна знать. Нечестно было скрывать от тебя…

– Нечестно? А изменять честно было?

Мати не ответил, отвернулся, уставился в окно.

«Как легко оказалось солгать ей, сказать ей», – думал он.

Как легко!

– Ты мне скажи хотя бы, ты любил ее? Или просто, по глупости?

– По глупости. Ты же знаешь, как это бывает, Ляля. Я только тебя и люблю.

– В том-то и дело, Мати, я – не знаю, – Ляля сняла с пальца кольцо, положила на полку, игнорируя его последние слова.

Как будто раздетой осталась. Пять лет не снимала ни разу, а теперь сняла, кажется, навсегда.

Развели их быстро, без лишних проволочек, Ляля об этом позаботилась. Бледное лицо мужа стояло у нее перед глазами день и ночь.

«Надо было простить, надо было простить, как же я теперь без него?» – спрашивала она себя, успокаивала, ругала.

Все кончилось слишком стремительно; а как еще заканчивается счастье? Только так; раз – и нет ничего, и никогда не было, и никогда не будет уже.

Мойка, Юсуповский, поцелуй – Ляля помнила каждый день, каждую мелочь. Первый сентябрь рука об руку. Руки у Мати были, как у пианиста или художника; он и был пианистом, странным, смешным, любимым. Серьезный взгляд, растерянная улыбка, теплое дыхание – она помнила все.

– У тебя такие красивые пальцы, Мати, – сказала она ему однажды, – тебе нужно носить какое-нибудь кольцо.

– Только если твое, обручальное, – ответил он ей тогда, а через полгода они поженились.

Как он вообще познакомился с той, с другой? Что их связало, как это случилось? Ляля не спросила – она не хотела знать. Или хотела – но боялась.

Они играли дуэтом – и в жизни, и в музыке, и в любви.

– Вечно ты ноты длинные недодерживаешь, торопишься все куда-то, – смеялся он, а она его целовала.

С кем она теперь играть будет? А он – с кем? И в жизни, и в музыке, и в любви?..

Конечно, Ляля старалась. Отдавалась работе, встречалась с друзьями, курила даже немножко – все, как всегда. Только потом приходила в пустую, чужую, съемную квартиру, ложилась на постель. С мамой жить не заладилось. Мама ей это замужество не простила, а теперь не простила развод.

«Надо было его простить, надо было», – думала Ляля.

Мати звонил ей раза два после развода. Ляля не ответила, а звонить сама потом не решилась.

Они любили читать друг другу вслух. Вечером, часов в девять, они садились за стол друг напротив друга – и читали по очереди. Мати так увлекался иногда, забывал о времени, а она смотрела него, смотрела – черные кудри, увлеченный взгляд и обручальное кольцо на пальце.

– Я вовек его не сниму, – сказал он ей в день свадьбы.

– А если мы…

– Ляля, ты что, даже не думай! Никогда такого не будет, обещаешь?

– Никогда, – повторила она за ним. – Обещаю.

Теперь с трудом верилось в то, что они пообещали друг другу когда-то. Что они вообще встречались, любили – развелись.

Через пару месяцев после ей позвонила Люда, подруга юности.

– Я в городе на пару дней, увидимся?

– Увидимся, – согласилась Ляля.

Была суббота, и делать ей все равно было нечего. С Мати они постоянно занимались чем-то – делами, музыкой, любовью, а без него даже музыка, казалось, отвернулась от нее.

«Простить надо было, Ляля», – говорила ей музыка.

– Как у вас с Мати дела? Как он себя чувствует? – спросила Люда.

– Не знаю, – Ляля пожала плечами. – Мы недавно развелись.

Второй раз она произнесла это вслух; сначала – маме, теперь – Люде, но реальностью это так и не стало, как будто произошло не с ней.

– Развелись? Что же с ним теперь будет! – охнула Люда.

«Что с ним теперь будет, Ляля?» – эхом отозвалась музыка у нее в голове.

– Переживет, – сказала Ляля холодно, не веря сама себе. – Изменил же.

– Изменил? Мати? Не верю! – возмутилась Люда. – Сам, что ли, признался?

– Признался, – согласилась Ляля.

– Надо было тебе его простить, – сказала Люда, вторя вечным Лялиным мыслям. – Он же болеет.

– Болеет? – похолодела Ляля.

Наверное, простудился, ничего серьезного.

– Да, я от Виталика слышала, какой-то диагноз ему поставили. Я, конечно, не знаю подробностей, – Ляля ее уже не слушала.

Вскочила из-за столика, выбежала, поймала маршрутку.

«Вдруг не успею», – подумала – и заплакала.

А вдруг Люда ошиблась? Вдруг ошиблась?

Мати открыл ей дверь, бледнее обычного.

– Что случилось? – спросил он устало.

Тонкое, обручальное кольцо на его безымянном будто укоризненно взирало на Лялю. Он так и не снял его.

– Люда сказала, ты болен? Это правда? – с порога спросила она.

– Какое это имеет теперь значение!

– Правда или нет?

– Правда, – выдохнул, сполз по стенке, сел на пол, прижав колени к груди.

Ляля села рядом с ним, обняла – и понимание нахлынуло на нее.

– Ты не изменял мне, так ведь?

Он поднял на нее глаза.

– Ты не смог мне сказать о…

– Не смог. Я решил, лучше пусть ты будешь меня ненавидеть, чем страдать, когда…

– Ничего не случится, слышишь? Ничего не случится. Я душу продам, но с тобой все будет хорошо. Ты мне веришь?

Мати уткнулся в нее. Ляля подняла его лицо за подбородок – и поцеловала.

– Мы поженимся еще раз, слышишь? Теперь уже навсегда. Как я вообще поверила, что ты мог – с другой! Как я вообще поверила…

– Ляля, послушай меня, – Мати взял ее руки в свои. – Если что-то случится, я хочу, чтобы ты жила, не оглядываясь. Пообещай мне это.

– Помнишь, как сказал Маре? – она постаралась улыбнуться, хотя слезы уже лились, не спрашивая разрешения. – Я засну. Я засну, глядя на тебя, и умру, потому что с этих пор буду лишь делать вид, что живу…

Золотое колечко ждало ее на полке – там, где она его оставила.

Книга в красном переплете