Читаем Девушка с девятью париками онлайн бесплатно

Sophie van der Stap

The Girl with Nine Wigs

Перевод с английского Екатерины Щербаковой

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Sophie van der Stap, 2006

© E. Щербакова, перевод на русский язык, 2014

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2014

© Wout Jan Balhuizen, фото на обложке

© ООО “Издательство ACT”, 2014 Издательство CORPUS ®

Всего лишь очередной четверг очередного января – день, похожий на все остальные, если говорить о последних двух месяцах. Еще совсем недавно мое утро начиналось с того, что я вставала раньше девяти, отправлялась на долгую пробежку в парк, выпивала кофе, принимала душ и мчала на учебу Сейчас я просыпаюсь от кашля, и здорово, если смогу пробежать половину своей дистанции за вдвое большее время. Потом мне нужно выпить три чашки кофе, чтобы хоть как-то начать шевелиться, и все равно я каждый день опаздываю к началу занятий.

Больницы – еще одна захватывающая часть моей новой жизни. После многочисленных встреч с несколькими врачами в разных больницах и двух визитов в неотложку я снова сижу в стерильной приемной со старыми журналами и жду, когда увижу нового врача, услышу новый диагноз и получу новую историю болезни. Предыдущие быстро устаревают.

В связи с этим больницу я знаю как свои пять пальцев. Я потратила последние два месяца на то, что ходила от отделения к отделению, с последнего этажа на первый, от главного входа к черному. Снова и снова. Я познакомилась с восемью интернами, двумя гинекологами – и почему доктора вечно подозревают у тебя беременность, когда не могут понять, что с тобой не так? – пульмонологом и двумя бригадами скорой помощи, и мне прописали три курса антибиотиков. Безрезультатно. Все, что эти доктора нашли, оказалось забытым тампоном. Бе. Понятия не имею, как долго он там пробыл. Докторов он насмешил, а я была унижена. Особенно потому, что тампон не мог вызвать ни один из моих симптомов.

И вот я снова здесь: без диагноза, зато с кучей болячек – странные покалывания здесь и там, одышка, потеря нескольких килограммов (на что я совершенно точно не жалуюсь) и бледность, которую не способны скрыть даже самые жирные румяна.

И тут я вижу его – сотый по счету белый халат, собирающийся исследовать меня и выяснить, что же стало причиной всех этих вроде не связанных друг с другом симптомов. Он подходит к регистратуре, берет мою карточку и произносит: “Мисс ван дер Стап”, рассеянно сканируя приемную, чтобы увидеть, который из помятых соискателей только что выиграл назначение в его кабинет. Он хладнокровно изучает меня, когда я встаю. Ребенок. Я практически вижу, какие мысли бродят в его голове, пока он на меня смотрит. Но мне кажется, что это сон: красивое лицо, руки, сорок с чем-то. Наконец-то мои фантазии в стиле “Анатомии Грей”[2] воплотились в жизнь. Кто же знал, что одинокой девушке вроде меня больница покажется раем? Я оставляю маму в приемной и робко иду за ним по коридору.

Поскольку подробности моего дела вносятся в карточку уже в сотый раз – окруженные технологически продвинутыми супермашинами доктора все еще не научились хранить мои истории болезни, – я решаю воспользоваться свободным временем и изучить Доктора Красавчика поближе. Его бейджик гласит: “Доктор К., пульмонолог”. Думаю, ему немного за сорок. Обаятельный, красивый и умный: плейбой или счастливый женатик из пригорода? А может, и то и другое? Лучше погуглю его позже. Белый халат может вводить в заблуждение, а вот обувь никогда не соврет. Броги, черная кожа. Хм-м… неплохо, но и не блеск. Недостаточно, чтобы пойти дальше, но, учитывая возраст, я решаю предоставить ему кредит доверия.

Он предлагает мне сесть и просит задрать майку. Лифчик мне разрешают оставить. Он прикладывает холодный стетоскоп к моей груди, а потом к спине.

Он слушает, я вздыхаю.

Я вздыхаю, он слушает.

Я слушаю, он вздыхает.

“Что-то там есть не то”, – говорит он. Его слова меня не пугают. На самом деле я даже немного успокаиваюсь. Вот уже кучу времени совершенно очевидно, что со мной что-то не то, и наконец кто-то еще за это уцепился. Красивый и умный. Доктор К. может стать ответом на мои молитвы, а также главным героем моих будущих снов. Наконец-то мне поставят правильный диагноз, выпишут таблетки, которые меня вылечат, а я вернусь к жизни. И не буду возражать против повторных визитов к доктору К, пока они проходят с глазу на глаз.

Он закончил осмотр, но хочет, чтобы я сделала рентген легких на первом этаже и вновь вернулась в его кабинет. Позже, когда я возвращаюсь к доктору К. со снимками своих легких в руке, он отводит меня в другой кабинет и усаживает на кушетку, слова ЭНДОСКОПИЯ и ИССЛЕДОВАНИЕ ЛЕГКИХ повисают над моей головой.

– Мне не нравятся снимки, – говорит он. – В ваших легких есть жидкость, которую мы должны откачать.

– Откачать?

– Да. Через трубку в спине.

Я сглатываю. Не знаю ничего про трубку, но мне не хочется, чтобы ее втыкали мне в спину.

На сей раз я должна раздеться полностью. Я сижу у всех на виду, и даже мой дурацкий кружевной лифчик меня не прикрывает. Мне ужасно некомфортно, но, что более важно, я начинаю чувствовать страх. Да что же все эти люди так надо мной суетятся? Мне одиноко, и я жалею, что сказала маме подождать снаружи, но я слишком горда, чтобы изменить решение и попросить кого-нибудь ее привести. Так что я, дрожа, сижу здесь, а доктор К, его ассистентка (она мне не конкурент – выбор обуви четко указывает на то, что ее больше интересуют женщины, чем мужчины) и чисто выбритый интерн по имени Флорис готовят монструозную иглу. На одну пару моих маленьких бугорков устремлены три пары глаз. Или же они слишком заняты рассматриванием чудовищной иглы, которая вот-вот пронзит мне спину и направится прямо к легкому? Кажется, Флорису так же неудобно, как и мне, поскольку он избегает прямо смотреть на меня, и неловкость, которую я чувствую, становится еще более заметной в этой маленькой комнате.

Ассистентка доктора К. начинает объяснять, что именно они собираются сделать и почему считают, что необходимо сделать дырку в моих внутренностях: “Рентгеновские лучи выявили порядка трех четвертей литра жидкости между легким и плеврой – “сумкой”, в которой находятся ваши легкие”.

– Ох.

– Если это желтый гной, то все плохо, – продолжает она, – это означает, что там инфекция.

– Ох.

– Гораздо лучше, если жидкость прозрачная.

– Ох.

Она делает мне анестезию, чтобы обезболить место укола, но мне жаль, что укол всего один. Я чувствую каждый мучительный сантиметр этой трубки, которую проталкивают в мою спину. Доктор К., видя, как я корчусь от боли, тут же приходит мне на помощь со вторым уколом. Трубка довольно длинная, чтобы я могла видеть, как из моей спины струится жидкость. Она не желтая, но, как выясняется, это не так уж и хорошо.

Доктор К. просит у меня номер мобильного. Я польщена: мобильные нужны, чтобы назначать свидания, а не приемы у врачей. На следующий вечер, когда я ужинаю с родителями, он звонит мне, но не для того, чтобы пригласить на чашечку кофе.

– Точно не могу понять, в чем дело. Я хочу положить вас на неделю, чтобы мы смогли провести ряд анализов. Начнем с эндоскопии.

– Эндоско… что?

– Мы сделаем на вашей спине небольшой разрез около двух сантиметров в длину и введем внутрь крошечную камеру, чтобы получше рассмотреть ваши легкие. Во время процедуры мы также сможем взять образец тканей для анализа.

– Ох… конечно, если вы считаете это необходимым. – Я вешаю трубку и впервые плачу. Внезапно меня осеняет, что это может быть началом длительных отношений с доктором К., только вовсе не тех, на которые я надеялась. Прежде чем вернуться к столу, я вытираю слезы. “Врачу просто нравится быть рядом со мной”, – шучу я с родителями, которые смеются довольно сухо. Остаток ужина проходит в напряженном молчании.

Доктор К. времени зря не теряет. Дальше вместо того, чтобы пялиться на гобелены на стенах моей спальни или на сувениры из путешествий, которыми она забита, я пялюсь на стерильные больничные стены.

Я неделю лежу в своей белой палате, в белой постели, в белой ночной рубашке, окруженная одним только белым, белым, белым. Куда бы я ни посмотрела – везде белая униформа медсестер, белые марлевые повязки и белые лампы, светящие вниз и придающие каждому меловую бледность. Даже доктора и сестры выглядят больными. У меня трубка в носу, спавшееся из-за эндоскопии легкое, а над головой болтается респиратор. Происходит много всякого, и ничего хорошего в этом нет; кажется, мне уже ничто не поможет. Единственная радость в том, что я наконец-то начала запойно читать. Ну, знаете, те самые книги, которые вы клянетесь прочесть, но что-то все времени не находите. Доктор К., которому я отвела главную роль в своих фантазиях, каждый день приходит проверить, как мы тут с Анной Карениной. Ну, мне-то по крайней мере лучше, чем ей.

В пятницу вечером, через неделю больничных анализов и сканирований, они меня выписывают – как раз вовремя, ведь начинается новый университетский семестр.

Вместо того чтобы вернуться в университет, в понедельник мы с отцом снова сидим в кабинете теперь уже знакомой больницы, только на сей раз напротив гораздо менее симпатичное лицо. Я стараюсь скрыть свое разочарование, когда оно сообщает нам, что доктор К. на неделю уехал на конференцию. Ну и ладно, по крайней мере кто-то наконец поставит мне диагноз. Втайне друг от друга мы все переживали, но вслух об этом никто не говорил. Думаю, моя семья боится, что, поделившись своими опасениями, мы сделаем их реальными; мы и так достаточно много боялись в последнее время. Дома на льду остывает шампанское. Скоро мы вернемся с диагнозом в руках, что для нас, учитывая, через что мы прошли, будет равнозначно лекарству.

“Из лаборатории пришли результаты. У вас рак”. Я мгновенно и всей душой возненавидела этого человека. Где, вашу мать, доктор К.? Мало того что за столом моего обожаемого врача скрестив руки сидит это существо, так теперь оно еще и говорит, что у меня рак!

Какое-то время я сижу там с раскрытым ртом. Затем глаза наполняются слезами, силы меня покидают, и я падаю на пол. Я ползу под стол, чтобы укрыться там, будто бы под столом не бывает рака. Этот момент одновременно и сюрреалистичен, и ужасающе реален.

Внезапно я понимаю, что здесь мой папа. Я поднимаю на него глаза, а он просто смотрит куда-то вдаль. Мое первое побуждение – утешить его, но мне не хватает слов. Я вижу, как слезы отражаются в его очках. Я знаю, что он отчаянно с ними борется. Видимо, он думает то же, что и я: моя мама только что выиграла собственную битву с раком молочной железы. Ее химиотерапия проходила всего в двух дверях от кабинета, где мы сейчас сидим. Это не может случиться снова. Не со мной. Не когда мне двадцать один год.

В конце концов мои ноги снова начинают работать. Я вылезаю из-под стола и заворачиваюсь в свой толстый пуховик, ища хоть какого-то физического утешения. Но становится только холоднее. Мне хочется лишь одного – уйти отсюда. Никто, кроме меня и папы, не знает, что начался этот кошмар. Это еще не вошло в жизни наших близких, и, если я сейчас быстро побегу к ним, возможно, оно не войдет и в мою жизнь тоже. Я поворачиваюсь к двери. Доктор спрашивает, куда я иду. Да кто же, блин, знает? Единственное, что знаю я, – это что мне надо убираться отсюда.

Я не должна быть здесь, в больнице. Я должна быть на первом занятии семестра. За этими стенами студенты бегут на лекции со стаканчиком кофе в одной руке и газетой в другой. Они незнакомы с этим миром. За пределами этих стен мама с сестрой ждут повода, чтобы открыть шампанское.

Но внутри этих стен у меня рак. Нас отправляют в онкологию – штаб-квартиру рака. Там кошмар подтверждают, и от правды уже не спрятаться.

Я больше не в ведении пульмонологического отделения, не под охраной доктора К. Я сижу в коматозе, пока мой новый врач – доктор Л. – обсуждает неисправности в моем теле так, будто он автомеханик. Мерзость. Его первые слова доносятся как сквозь вату: все, что я слышу, это “агрессивный”, “распространившийся”, “редкий”. “Рабдомиосаркома” – так он это называет.

“Рак захватил легкие и печень, – говорит доктор Л. С тем же успехом он мог бы сказать, что мне надо из больницы прямиком в морг. – Судя по всему, основная опухоль у вас в печени, и она распространяется на плевру, – я ужасно хочу остановить его, но за одним ударом следует другой: – Избавиться от него само по себе проблема, но гораздо сложнее не дать ему распространиться, – он делает паузу. – Если есть что-то, что мы можем сделать… ”