Читаем Гомицидомания (СИ) онлайн бесплатно

Исидора, я люблю тебя, — Ричи протянул букет ромашек.

Жаль, что ты умерла потаскухой.

Глава первая.

У нас была хорошая семья. Когда-то давно, настолько, что я уже и позабыла, каково иметь мать и отца, любящих друг друга больше жизни. Он, высокий, весьма худощавый для своих двухсот сантиметров, чуть сутулый и бледный; англичанин, чистокровный, с настоящей шляпой-цилиндром и в пальто. Таким мой отец был в молодости. Ричард Кинг.

Не знаю, как мой отец полюбил мать. Она не мировая красотка с точёным личиком. Напротив, её лицо уже тогда было круглым, с крупным носом, ноздри которого казались двумя огромными дырами, блистающими на свете солнца чёрными и длинными волосками. Над губой — серые усики, очень гармоничные, но только для подростка. Она сербка с чёрными жёсткими волосами и глубокими карими глазами. Исидора Црнянская, моя матушка, так и не удалившая волоски над губой. Чем-то она была схожа с Фридой Кало.

У нас была славная семья: отец из большой любви к моей матери переехал в Сербию, в её город — Призрен. Он завел часовую мастерскую недалеко от центра города и периодически оставался там на ночь. Он чинил часы в той тесной и уютной каморке; жёлтый свет от единственной настольной лампы светил ему на сухие руки, в морщинах которых навек застыло масло. Мама работала в колхозе дояркой. Это было давно, ещё не родилась я. Семьдесят пятый год двадцатого столетия. Наверное, они когда-то были счастливы друг с другом.

Но я не помню их счастья, не могу найти в памяти хоть одно из рыхлых воспоминаний, где бы они делили между собой хрупкий осколок любви и семейного тепла. Я родилась второго апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого, синяя и тяжелая. Быть может, я стала родителям новым рождением их заржавевших чувств. Ненадолго. Через пять лет от моего первого глотка воздуха они расторгнули брак. Они больше не любили, сердца их неумолимо покрыла ржавчина — почти чёрная; темнее могли быть только пустота, бездна и небытие.

Мне хотелось, помнится, прыгнуть на заледеневший асфальт — прямо под ближайшую машину. Я видела слёзы, — видела, как отец не сдержался и ударил мать. Но тот синяк не заживал; наверное, это и стало точкой. Я жила с матерью до семи лет, отец же вернулся в Англию. За два года жизни с матерью мне вовсе стало тошно существовать. Два нелюбящих человека априори сотворяют у дитя брешь в психике. Ссоры и кулаки бьют чувства не у самих враждующих сторон, сколько рушат тонкую детскую жизнь. Те слабые, вымученные птенцы проживают год за годом, пытаясь сбежать от себя и прошлого. Они — разбитое зеркало, отражающее нелюбовь. Между родителями. К себе.

Какая судьба может сложиться у тех, кто не научен жизнью о том, что такое счастье? Я была и есть тот птенец. Мама запила, стала незнакомкой. Будучи семилетней, я не понимала, зачем к ней приходили мужчины, и почему она стонала через стену от меня. Тогда меня забрал отец, и мать я более не видела. Она повесилась в полном одиночестве, так и не вернув прошлую себя. Стоит ли говорить, как эта весть убила всё живое внутри. Наверное, я любила ее.

Но, конечно, шли годы, время подменяло события прошлого, растворяло кислотой печаль и тоску. Лондон я увидела прекрасным городом, а седеющего отца, наконец, перестала избегать в стенах своей спальни. Мы жили небогато: небольшая квартира делилась и на мастерскую папы, еды временами катастрофически не хватало. И крысы. Скопища крыс, как тараканов, сверкали голодными глазами из темноты. Ночами я часто слышала, как они грызут что-то под полом, слышала и успокаивалась, когда отец гремел щипцами и пил очередную чашку кофе. Я злилась на него: он убил мою мать. Так я тогда считала, но, взрослея, мне стала открываться одна простая мысль о том, что его решение лишь желание сохранить мне детство, может, и жизнь. Кто знает, что чудилось пьяной беспробудно матери?

Но и он был не тем, кем пытался выглядеть. Я знала его натуру, и она была пугающей.

В две тысячи втором я пошла в колледж, а спустя четыре года получила красный диплом психолога. Может, думалось мне, если я пойму, что есть люди несчастнее, нежели я, то я получу панацею? Таблетку от неприязни к себе, желания ткнуть в тело нож. Я боролась тогда с желанием умереть. Это тяжкая ноша, и я проклинаю те времена, когда двум людям, которых я видела целыми вселенными, стало на меня плевать. А, быть может, я слишком эгоистичная и глупая. Кого винить, если ты — брак? Человек без инстинкта самосохранения, плывущий по течению от всецелой безынициативности в жизни. Кто я? И кто мы?

Несмотря на мрак в моей голове, я начала жить. Лондон я полюбила так же, как и Призрен. Он был всегда сумрачным, чуть туманным и извечно мокрым: дожди могли лить неделями. Его атмосфера ночного кошмара и апатии чем-то напоминали мне себя; я почувствовала его родным и даже тёплым. Он был бы кем-то одиноким и уродливым, а я его другом. Оба тусклые и замкнутые. Будь он кем-то, конечно, а не кладбищем готических зданий и их остроконечных шпилей.

С отцом мы, со временем, стали друзьями. Я старалась считать его таковым. И даже сумела убедить себя в его праведности, в непоколебимости нравственности. После кончины матери мир точно затонировали в чёрно-белый, и лишь папа стал крохотным очагом света — жёлтого, как в родном доме в Призрене. Я прожила тринадцать лет в Англии, а потом ещё пять в арендованной квартире недалеко от знаменитого Уайтчепела, где орудовал Джек Потрошитель; то была дешевая однокомнатная хибара на третьем этаже какой-то развалины в чёрный кирпич. Отца я не стала тревожить своим финансовым положением: он и без того еле-еле собирал себе на мешок картошки. Дело психолога в школе для инвалидов было крайне неблагодарное и копеечное.

От рабочих потрясений я закурила, но, впервые попытавшись, к алкоголю моё сознание отнеслось эпизодами — резкими, как вспышки выстрелов, — приступами паники. Но насиловать себя спиртным я продолжила, даже увлеченно. А потом, не знаю, почему, я решила вернуться на родину — в обветшалый и пустой дом матери. Я всегда куда-то бежала, может, в поиске идиллии внутри себя, а, может, я просто устала от друга-Лондона.

Пожалуй, я забыла, как выглядела Сербия, но внутри всё же стало теплее. Вспомнила мать, её темные жёсткие волосы, вплетённые в одну длинную косу. У неё были тёплые руки с грубыми мозолями: в колхозе ей приходилось доить сотни коров. Я вернулась в дом, где когда-то жила. Не могу назвать его родным. Внутри было пусто и грязно, а на мебели спал слой пыли. Моя спальня и то, как мне приходилось прятаться под кроватью в надежде не слышать тех ссор и сцен жестокости, пробудили воспоминания. Колючие, как замёрзший металл для мокрых ладоней. Но человек ко многому способен привыкнуть.

Мне удалось привнести уют в это здание со старыми семейными фотографиями на полках стеллажа. Не знаю, почему они стояли так долго, почему ждали меня; их я сожгла и там же раскинула моток гирлянды с желтыми огоньками, поставила бутылёк с домашним парфюмом аромата жвачки и снежный шар. На работу я устроилась в психлечебницу, заранее получив инструктаж по работе с жуткими типами в духе Чингисханов и Иисусов во плоти.

С сербским народом было тяжело: я почти забыла язык, но месяц за учебным пособием меня спас. Мне хорошо жилось: я чувствовала, как возвращение к истокам меня оздоровило. Можно сказать, я наконец вдохнула чистого воздуха.

Привет, доктор. Я здорова, выпусти меня отсюда, пожалуйста.

Я раздроблю твой череп о кирпичи за окном!

Глава вторая.

— Эй, — крикнула Мина Лютич — двадцатилетняя шизофреничка, сидящая в изоляторе за попытку расчленить санитара, — Радмила! Выпусти меня отсюда, я хочу есть! — Тот бедный паренёк с гетерохромией остался без всех пяти пальцев на правой руке, а обглоданные кости фаланг она выплюнула ему в лицо, когда того забирали остальные санитары.

— Человечины? — спросила я, застегивая белый халат. Только что началась моя смена, и задача на день — побеседовать с больными, осмотреть покалеченных, выписать препараты Наполеонам и Гитлерам — маячила дамокловым мечом. До Мины мне не было дела, поскольку назначенная ей медсестра через полчаса должна была вколоть ей лошадиную дозу галоперидола и пару антидепрессантов. — Сиди спокойно, чудачка. — Я была не в духе; говорить так с пациентами непрофессионально.

— Я нормальная.

— Да, как и все остальные в этом крыле лечебницы.

— Поговори со мной, ты же мне как подруга. — Мина просунула мизинец через решетку и улыбнулась мне. — Ты заходи, просто поболтаем немного, Мил. Если я тебя обидела тем парнем, то прости, — она тряхнула мизинцем, — он не хотел меня послушать, а я как раз рассказывала о календаре. И ещё он больной изврат.

— Послушай, Мина, твоя озабоченность этим календарем… — начала было я.

— Это не озабоченность! — рявкнула девушка, схватившись за прут решетки. — По календарю Майя мы скоро все умрем! Двадцать первого декабря, всего через десять дней, мы все погибнем! Тогда заканчивается цикл длинного счёта Эры Пятого Солнца, и начнётся конец света! — Ее миловидное лицо исказила животная ярость, она скалила зубы, оттого слюна брызгала прямо ей на подбородок. Обкусанными пальцами Мина указательно ткнула вниз и, резко понизив вопль до шепота, продолжила: — Мы должны прятаться. Под землю, ближе Матери Земле.

— Та-ак, ясно, попрошу доктора увеличить дозировку. Давай, до встречи, Мина.

— Все вы здесь слепцы! — снова озлобленно разразилась девушка, ударив лбом в решетку. Сильно, что треснула кожа и скатилась капля крови. — Я здесь умру из-за вашего неверия и узкомыслия! Радмила! Ты будто в коробке живешь, ничегошеньки не хочешь видеть кроме того, к чему привыкла! Что-то ищешь, но впустую! Ты пуста, бессильна и глупа!

Я лишь молча ушла.

Моим пациентом был Дамьян, помешанный на убийствах. Его заточили бы за решётку, но психологи и психиатры подтвердили его психопатию. Он был светлым, даже мертвенно бледным; волосы пепельного оттенка такие же блеклые и тусклые. Несмотря на диагноз и манию убийства, Дамьян казался мне крайне обаятельным. Мне нравилось говорить с ним. И нравилась, нет, даже льстила его привязанность к моей заурядной персоне. То, как он сотрворял из обычной серой мыши богиню. Он считал, что я избранная.

Дамьян сидел у окна и читал "Пирсинг" Рю Мураками. Судя по его кровожадной улыбке, там шла сцена убийства или обилие крови в ее описании. Он повязал длинные серые, почти белые на свете солнца волосы в пучок и выдернул спадавшие волоски с затылка. Это было понятно по кучке прядей, педантично сложенных в ровный круг на подоконнике. Он всегда рвал выбившиеся пряди.

Помню, как его поймали..

Дамьян Костич, сын нищих из трущоб Призрена, прожил крайне тяжёлое детство: побои, голод, холод. Его мать зарезала отца, прямо как свинью на скотобойне. Шестилетний Дамьян видел процесс, а после и помогал отрубать руки и ноги от туловища отца-тирана. А затем они ели. Ели мужа и отца, запечённого с баклажанами. Дамьян потом сказал мне, что ему было гадко есть баклажаны. Они мягкие и противные на вкус.

В шестнадцать, сразу после первого секса, парень, будучи чрезмерно возбуждённым, убил двухлетнего ребенка. Дамьян отрезал голову брату той девушки, которую поимел. Он спросил ту девушку, Яну, хочет ли она поужинать; в тот момент он держал туловище дитя на подносе и довольно улыбался. Он всегда улыбался, вероятно, потому что и его мать улыбалась, когда вонзала кухонный нож в сонную артерию мужа. Улыбалась, когда срезала кожу с мышц рук и ног. Улыбалась, когда ела его с баклажанами.

Яна, он рассказывал, закричала, и Дамьян убил и её. Выпотрошил и развесил по комнате её кишечник, ещё пульсирующий. Оказывается, кишки дергаются внутри нас, и они цвета повешенного человека, что пробыл в петле пару дней. Сине-фиолетово-алые. Он любил кровь и багровый цвет, хотел, чтобы все вокруг были красными от крови. Так он стал серийником, на счету которого насчиталось около двух сотен людей. Неизвестно, почему шесть лет его не имели сил поймать: он не был хитрым, чтобы идеально убивать — без улик. Он был скорее варваром, убивающим грубо, но «изысканно», как он говорил, и довольно грязно. Но в этом году, в две тысячи двенадцатом, блюстители закона таки поймали убийцу. Тогда, когда он вырезал два дома со всеми его обитателями.

— Привет, милая моя Мила, — сказал Дамьян, не отрываясь от чтива. — Я ждал тебя с нетерпением. — Он глянул на меня с влюблённой улыбкой. — Прошлый халатик был короче, мне он нравится. Наденешь его завтра? Только для меня одного?

— Посмотрим на твоё поведение, Дамьян. — Я села напротив и аккуратно взяла его книгу, чтобы затем прочесть, как девушка режет свои ноги, как истекает кровью ее тело и насколько ненормально ее существо.

— Ян, просто Ян, милая моя Мила. Как обычно. — Он убрал прядь с моего лица, а затем вернул руки, пресекая неловкие взгляды под напряженным молчанием, как это случилось однажды. Тогда, месяц назад, я зарделась, поскольку его пальцы лукаво огладили мою щеку. — Хорошая книга, правда? Мне ее доктор Милош подарил вчера перед сном. После ночной инъекции.

— Да, наверное.

— Мила, я адекватен, не нужно говорить со мной, как больным.

— Я не говорю с тобой, как с больным.

— Говоришь. Тон такой как уважительно-мягкий, как с ребёнком. Не страшись меня и моей натуры, тебя я никогда не обижу.

— Я знаю, Ян.

— Нет, послушай, — он спрыгнул со стула и сел на колени рядом со мной, слишком резко, так, что я отпрянула, — не бойся меня, Радмила. Нет-нет, только не меня, я каждого на мясо пущу тут, как выйду за дверь, но не тебя… Не-ет, ты пойдёшь вместе со мной, я стану твоим ангелом-хранителем. — Он шептал это мне в ухо, ладонями исследуя мою шею и плечи под чёрной водолазкой. Я слышала, что он улыбался; слишком широко и безумно.

— Ты собираешься бежать?

— Конечно, смотри, что я припас. — Дамьян резво дернул стул, на котором я сидела, ближе к себе. Так он открыл проход к прикроватной тумбочке, откуда и вынул ножницы. Ими медсестра резала бинты, когда Ян избил почти посмертно пациента из своего крыла острых психов. Он и сам пострадал, когда бил кулаками насмерть. Содрал кожу. — Хороший мастер и спичкой потроха пустит.

— Не сомневаюсь. А… когда ты собрался бежать? — Я неровно вздохнула; чувство бурной тревоги гвоздем вонзилось в больной мозг. Мы славно общались, насколько это возможно с психопатом, но когда серийный убийца, не имеющий чувств сострадания и любви, заимел что-то острое, я испугалась. — Разве не хочешь остаться тут, с доктором и мной?

— На Милоша плевать, а тебя я найду где угодно.

— Звучит жутко.

— О нет-нет, милая моя Мила, тебя я ни за что не трону. Наверное, я люблю тебя. А ты? Любишь ли ты меня?

— Коне..

— Я не больной, могу мыслить нормально. Говори, как есть. — Он снова улыбнулся.

— Не знаю, Дамьян, не знаю. Может быть, да.