Читаем Я выбираю Элис онлайн бесплатно

Настоящая книга является художественным произведением. Все его персонажи вымышлены, и любое случайное сходство с кем-либо из лиц, ныне живущих или умерших, вызвано не чем иным, как странным стечением обстоятельств.

Прежде всего моей целью было рассмешить двух веселых и милых людей: дядю Грега и мою подругу Эбби Уайнберг. Им было смешно, и за это им спасибо. Кроме того, я бесконечно признательна Биллу Джуби за терпение, советы и моральную поддержку; моей маме, Уэнди Банта, которая пережила мои подростковые годы и теперь почти способна над этим шутить; чистейшей воды оригиналу Джеймсу Уэрингу; Роду Макинтайру, Джесси Стотерсу и всем-всем-всем в Тислдауне за то, что первыми пошли на риск; У. П. Кинселле за слова поддержки; Хилари Макмахон за веру в меня; моему редактору Рут Кэтчер, чье содействие, увлеченность и вдумчивые вопросы для меня бесценны; Сандре Томсон; Элизабет Мёрфи; Карлу и Гейл Хуриганам; Аарону, Скотту и Карлу Бантам; Тревору Джуби; Джессике Макдайрмид; Терри, Иэну и Крису Макдайрмидам; Иэну Макдайрмиду — старшему и Гленде «Орлиный Глаз» Уилшир; Стиву Ворбродту; Роберту Брингхёрсту за всевозможное содействие; а также отдельное спасибо Фрэнку за то, что терпеливо ждал меня то в машине, то под письменным столом.

14 июля

Во всем виноват «Хоббит». Он и благоприятная домашняя обстановка.

Я росла в одной из тех любящих семей, которые не в состоянии подготовить человека к реальной жизни. Когда я была маленькой, мои родители, особенно мать, поощряли во мне творческое начало. Мама учила меня петь и танцевать, в основном на столе, чтобы всем вокруг было хорошо меня видно. К четырем годам я уже вовсю распевала популярные песенки и феминистские гимны типа «Я — женщина»[1]. Родители хлопали, подбадривали и заставляли воображать, что все просто обожают меня и мои таланты.

— Идите сюда, — говорили они друзьям. — Вы обязаны посмотреть новый номер Элис!

Затем я забиралась на стол в одном из своих нарядов и принималась горланить какую-нибудь ну совершенно неуместную песню.

Мне нравилось внимание. Им нравилось представление. Я и понятия не имела, что это обернется для меня катастрофой.

Родители страшно гордились, что я рано научилась читать, и, разумеется, позаботились, чтобы у меня был полный набор классики. Моей любимой книжкой был «Хоббит», хотя я толком ее не понимала и папе в основном приходилось самому мне ее читать. Мы часто обсуждали его персонажей, и постепенно я пришла к убеждению, что я и сама — хоббит. Родителям это нравилось больше всего. Какой невероятно изобретательный и неординарный у них отпрыск! Мало того что они укрепляли меня в мысли, что я хоббит, мама даже сшила мне хоббитский наряд. Он включал в себя тунику из мешковины с веревочной бахромой, коричневые войлочные тапки с кусочками искусственного меха на носках и островерхую зеленую шапку. Я разгуливала в нем повсюду. Я говорила по-хоббитски и упражнялась в густом утробном смехе. Просила называть меня Туком и ходила с громадной трубкой, которую папин друг купил в каком-то месте, которое они называли «магазином для торчков». Мне нравилось говорить всем, что я люблю цветы. А потом родители отправили меня в школу.

В свое время они не отдали меня в детский сад, так как были «еще не готовы». Однако потом родился мой брат Макгрегор, и им пришлось распространить свою острую потребность в сверхопеке еще и на него. Итак, я пошла в первый раз в первый класс, где вскоре обнаружила, что все еще год назад друг с дружкой спелись и поняли, что к чему. Моим следующим открытием стало то, что некоторые дети не любят, когда другие дети считают себя хоббитами да еще ни с того ни с сего начинают петь и танцевать. Как оказалось, едва ли не худший вариант в первом классе — быть новичком, считающим себя хоббитом.

Правило для родителей № 1: не отправляйте в школу ребенка, одетого как персонаж из фэнтези, если у него нет множества друзей, также одетых как персонажи из фэнтези.

Когда ко мне подошла маленькая светловолосая девочка и спросила, кем это я себя вообразила, я не стала увиливать, хотя что-то во мне едва слышно подсказывало, что это плохая идея.

— Я хоббит, — гордо объявила я.

— А что это такое? — спросила девочка, при этом личико ее напряглось. Может, ей предстояло стать моей первой школьной подругой. Мама говорила, что школа — это место, где я познакомлюсь с самыми разными детьми, которые станут моими друзьями и, возможно, партнерами по танцам.

— Это из книги под названием «Хоббит». Из очень хорошей книги.

— Ты чего, читать умеешь? — спросила девочка.

— Да, — беззаботно ответила я. — В нашем возрасте практически все умеют читать.

На ее лице появилось выражение, в котором любой другой, менее далекий от жизни ребенок распознал бы угрозу. Но я ничего не заметила.

— Короче, ты кто? — спросила девочка.

— Я хоббит. Мы маленькие и обыкновенные, но при этом особенные. Иногда мы как бы превращаемся в невидимок. И еще мы по-особому смеемся. — Я продемонстрировала девочке самый густой и утробный смех, на какой была способна.

— Знаешь чего? — спросила девочка.

Я помотала головой.

— Ты похожа на мальчишку-уродца.

Я сняла свою островерхую шапку и приложила руку к волосам.

— И чтоб ты знала, с такими уродцами, как ты, никто не дружит, — продолжила маленькая светловолосая девочка.

За девочкой стояли шесть или семь других девочек, с осуждением уставившихся на меня.

— Ты мне не нравишься. Ты никому не нравишься, даже если ты боббит или кто-то там еще. И никому никогда не понравишься.

С этими словами маленькая светловолосая девочка отвернулась, а я осталась стоять в одиночестве на игровой площадке, с хоббитской шапкой в руке и мешком из дерюги, набитым кексами для новых друзей, на плече.

Линда, та самая светловолосая девчонка, оказалась права. Никому в моем новом классе я не нравилась. Другие жавшиеся в одиночестве дети были слишком запуганы Линдой и ее шайкой, чтобы со мной разговаривать, даже после того, как я перешла на цивильную одежду. К концу второй недели издеваться надо мной стало любимым занятием класса. После того как детки поиграли со мной в вышибалы, где я была мишенью, а сэндвичи с болонской копченой колбасой — мячами, мне стало страшно выходить на игровую площадку. Те, кто обязан был следить за порядком на площадке, ничего особенного, кажется, не замечали. А может, им было наплевать. Я нечаянно услышала, как одна из девочек сказала про меня: «Эта ненормальная в джутовом мешке». Хорошо еще, что она отвечала за площадку, а не за классную комнату.

В итоге, когда я отказалась выйти из класса во время перемены, так как Линда сказала мне, что у нее и ее друзей есть в отношении меня особые планы, моя мама была вынуждена отправиться к директору. Нас с Линдой вызвали в кабинет, и мне пришлось сидеть там, в двух стульях от своего злейшего врага, и слушать, как моя мать орет на директора.

— Господи, да неужели вы не знаете, что эти дети вытворяют с моей дочерью? С ее психикой? Вам что, на это наплевать? — наседала мать.

Директор что-то мямлил в ответ.

— Ну уж нет! — голос мамы становился все громче. — Она тут ни при чем! Да она с тех пор, как пошла в школу, каждый день возвращается домой в слезах. Что это за дети? Они ведут себя как скоты! Что у них за семьи?

Наконец я услышала и голос директора.

— Элис пришла в школу одетая эльфом, миссис Маклеод. Хотя был не Хеллоуин. А дети такое не прощают.

— Хоббитом, — поправила я директора со своего стула в коридоре.

Линда бросила на меня грозный взгляд.

— Она что, не имеет права на самовыражение? — кричала моя мать. — Господи, она же всего лишь маленькая девочка!

Линдиного папашу тоже вызвали в школу. Я до сих пор помню странный кислый запах, которым он меня обдал, когда проскользнул мимо и, не сказав ни слова, схватил свою дочь за руку и уволок. Пока он тащил Линду, передо мной промелькнуло ее лицо, и я впервые увидела, что она вовсе не такая уж взрослая. Когда наши глаза встретились, лицо ее приняло каменное выражение, и она произнесла одними губами: «Тебе крышка!»

Неделю спустя Линда с дружками преследовали меня до самого дома и кидались камнями. Один из камней угодил мне в голову, и из нее пошла кровь. На этом моя учеба в обычной школе закончилась. С тех пор родители стали учить меня дома, что, разумеется, не открыло мне путь к вершинам популярности, зато, возможно, спасло жизнь. И еще, кажется, наградило пожизненным членством в клубе по консультированию в кризисных ситуациях. Что и привело меня к моему теперешнему положению.

Я являюсь одной из пациенток покойной миссис Фрейсон. Вообще-то она не умирала. Скорее, просто ушла на покой. Во время одного из наших сеансов миссис Фрейсон съехала с катушек, тем самым невольно поспособствовав повышению моей самооценки. Это не так странно, как может показаться. Она никогда не отличалась уравновешенностью. Миссис Фрейсон бросила мужа и детей и перебралась в Смитерс, чтобы быть с парнем в два раза моложе себя, жившим на чердаке родительского гаража; после того как парень бросил ее ради восемнадцатилетней работницы бензоколонки, она так и не оправилась.

Хорошо хоть, что я так непредвзята и терпима в отношении всяческих психических заболеваний, иначе меня бы обидели наблюдения, которыми поделилась со мной на прощание миссис Фрейсон. И хотя ее сотрясали рыдания, когда она говорила, что у меня почти что «аномальная способность видеть вещи в ложном свете в сочетании с шокирующим недостатком соответствующего моему возрасту жизненного опыта», мне все же было немного больно. Затем, задыхаясь от рыданий и обхватив руками голову, она сказала, что из увиденного ею за эти четыре нескончаемых проведенных вместе года можно сделать вывод, что мой десятилетний брат Макгрегор достиг намного более высокого уровня развития, чем когда-либо, вероятно, удастся достигнуть мне. Обвинила меня в том, что я прячусь от жизни за книгами, полна странных наваждений и все время торчу дома, чтобы мучить своих бедных родителей, которым, одним-единственным на всем белом свете, закон не позволяет меня бросить.

Мило, не правда ли?

— Проницательность ничего не стоит, Элис. Особенно извращенная проницательность. А ничего другого у тебя нет. — Всхлип, всхлип, всхлип.

Затем миссис Фрейсон заявила, что сматывается отсюда, хоть в мешке для транспортировки трупов, но сматывается. Потом пришли медработники.

Возможно, я слишком разоткровенничалась с миссис Фрейсон. В сущности, я лишь рассказывала ей об опасностях взаимодействия между ровесниками на примере группового поведения цыплят (взятом из моих собственных наблюдений за поведением домашних птиц на участке наших соседей). Я рассказывала ей, как цыплята выбирают изгоя, чтобы потом его заклевать, и единственный способ защитить несчастного — вымазать его дегтем или, возможно, перевести на домашнее обучение. Мне казалось, что это довольно убедительный аргумент, однако тут миссис Ф. издала что-то похожее на вопль и заявила, что у цыплят не бывает ровесников. Вот у людей бывают ровесники, и они не так уж плохи. В любом случае, я отказываюсь брать на себя ответственность за ее эмоциональный срыв. Я вовсе не считаю себя отработанным материалом консультанта-психолога. Может, на эту роль подходит околачивающаяся здесь лысая девица в огромных ботинках. У нее, похоже, действительно сложности.

Я хожу на консультации в так называемый «Клуб для подростков (у которых переходный возраст, а не проблемы)». По идее, он должен служить приютом для тех из нас, кто страдает от «сложностей с адаптацией». Установив столы для пинг-понга, нам пытаются впарить, что этот клуб — обычное место встреч подростков, однако «Комната для одиноких матерей» с зоной под названием «Учись готовить и убирать», а также «Комната переживаний», выкрашенная в сине-черный цвет в жалкой попытке придать ей продвинутый и сострадательный вид, полностью это опровергают. Местечко это к тому же кишит профессиональными помощниками: социальными работниками, инспекторами по надзору за условно-досрочно освобожденными и так далее; само собой, в нем имеется штатный консультант-психолог.

На замену миссис Фрейсон наняли нового консультанта. Поговаривают, что он всего лишь стажер. Не знаю, подходит ли для такой работы новичок. Как ни крути, у пациентов должно быть достаточно заморочек, если они добровольно приходят в заведение, на фанерной вывеске которого буквами высотой в два фута выведены слова «подростки» и «проблемы». У меня была дипломированная, чрезвычайно опытная специалистка, и посмотрите, что с нею стало. Да и по сравнению с некоторыми другими приходящими сюда детьми я просто ребенок с плаката, излучающий душевное здоровье.

В этот день мы сидели втроем и ждали появления этого нового парня, и я с гордостью заявляю, что, бесспорно, была там самой нормальной. Девушка справа от меня все время ревела. Послушав ее почти пятнадцать минут, я наконец почувствовала, что пора вмешаться.

— У тебя что-то случилось?

— Все нормально, — простонала девушка и хлестнула себя по глазам рукавом.

Девушка, сидевшая слева, презрительно хмыкнула и сказала:

— А почему бы тебе тогда не заткнуться? У меня тут уже с тобой крыша едет.

Плакса не заткнулась, однако переключилась в беззвучный режим.

Наверное, одна из консультантов из числа матерей-одиночек, наших ровесниц, подслушала разговор, потому что подлетела к нам со скоростью пули.

— Вы что, не видите, что она расстроена? У нас здесь не принято так друг с другом разговаривать.

Ободренная, плакса слегка увеличила громкость.

Угрюмая девица повернулась к Матери-одиночке:

— Если бы ты не держала ребенка, я бы тебе показала, как у меня принято разговаривать.

— Да неужели? — с вызовом в голосе отреагировала Мать-одиночка, ища взглядом какое-нибудь укромное местечко для своего ребенка.

И тут дверь в кабинет распахнулась и в проем высунулась голова нашего нового консультанта.

Мы все повернулись, чтобы на него посмотреть. — Привет, — прошептал он с хрипотцой.

У троих из нас отпали челюсти. Моей челюсти хватило чувства собственного достоинства, чтобы не отпасть. Все замерли.

— Привет, — ответили одновременно, как под гипнозом, три другие девушки.