Читаем Теряя сына. Испорченное детство онлайн бесплатно

Я на детской площадке, сижу на качелях. Неподалеку находится храм, и до меня то и дело доносится слабый запах благовоний. Я раскачиваюсь, цепи качелей скрипят, кроссовки чертят борозды в сухой мягкой земле. Моя подошва извлекает из пыли детскую заколку. К горлу подкатывает комок.

Я сижу и думаю о том, как он катался на этих самых качелях. Взлетал высоко над землей, взвизгивал и смеялся.

Некоторое время назад я говорила с пожилой женщиной, которая полола сорняки возле горки.

– Откуда вы? – спросила она по-японски.

– Из Америки, – с гордостью сказала я. Такой тон означал: мне, в отличие от вас, повезло.

– А, вот как. – Она кивнула. Вокруг глаз у нее собрались морщинки, но улыбка вышла натянутой. Казалось, она размышляет, вспоминает что-то. Потом она ушла.

Может, она слышала обо мне.

Теперь я одна, качаюсь, курю. Еще несколько лет назад я ни за что не закурила бы на людях. Я соблюдала приличия. Прятала пустые бутылки на дно мусорного ведра. Да я тогда почти и не пила. Всерьез намеревалась вести себя так, чтобы меня не в чем было упрекнуть.

На телефонный провод садится ворона, глядит на меня, каркает. Даже птицы меня презирают. Прилетают еще вороны. Они принимаются трещать между собой, первая ворона тут же обо мне забывает.

Наконец подходит время. Время, когда мимо площадки, пиная камушки и алюминиевые банки, идут дети, одетые как солдатики, с тяжелыми красными ранцами на спине. Проходят группками по трое-четверо, некоторые толкаются и смеются. Обычно впереди ребенок постарше, очень серьезный. А иногда чья-нибудь мать.

Я гашу сигарету об землю, втаптываю ее поглубже, сверху нагребаю пыли. Прикрываю ладонью глаза от солнца, смотрю на дорожку.

Даже с такого расстояния я сразу вижу его. Он идет с двумя другими мальчиками, но как-то невесело – голову опустил, ни на кого не смотрит. Свою желтую шапочку он засунул в карман форменного пиджака. Пуговицы на пиджаке латунные и блестят на солнце. Он идет в мою сторону.

Я встаю с качелей. Сердце колотится. Подхожу к краю площадки. В это время мимо проходят четыре девочки, у всех четырех волосы собраны в хвост. Они прыскают в кулачок, а оказавшись за моей спиной, в безопасности, начинают выкрикивать все известные им английские фразы: «здравствуйте» (они произносят это как «дзадраба-стути»), «меня зовут…», «большое спасибо». «Басои сапасиба».

Я едва их слышу. Он все ближе, но еще не поднял голову. Я вижу, что его темно-каштановые волосы стали длиннее и уже лезут на уши. Он хорошо загорел – видимо, много играет на улице.

Один из его друзей выхватывает у него из кармана желтую шапочку и подбрасывает в воздух. «Ой, – говорит он недовольно. – Каэситэ». Отдай.

Мальчики перебрасываются шапочкой, она летает туда-сюда, но мне ясно, что дразнят они его по-дружески. Это видно по тому, как они стараются не уронить и не испачкать шапочку, перекрикиваясь высокими, захлебывающимися голосами. Они не хулиганы, не те маленькие чудовища, про которых пишут в газетах, – которые таска ют с собой ножи и отнимают у других детей деньги, выданные на завтрак. Они просто пытаются вывести его из задумчивости, хотят, чтобы он обратил на них внимание.

Я так засмотрелась на них, что едва не забыла, зачем я здесь. Опомнившись, я поднимаю вверх руку и кричу: «Кей!»

Он ищет меня глазами и наконец замечает.

Он так близко, я вижу его черные пушистые ресницы, ямочки на щеках. В его глазах вспыхивает радость. Но лишь на мгновение. Потому что в следующую секунду словно ниоткуда возникает его бабушка. Наверно, она уже давно заметила меня. Она спешит к нему, и его друзья отходят в сторону.

– Кей! – кричу я опять, но она не дает ему взглянуть на меня.

Крепко прижимая его голову к своему боку, она тащит его по улице, прочь от меня. Я ничего не могу сделать. Могу только смотреть.

Он опять прошел мимо меня. Мой сын Кей.

Я приехала в Японию потому, что один человек разбил мне сердце. Долгое время я мечтала об Африке. Полки в моей комнате ломились от книг о саванне, о женщинах, летающих на самолетах над стадами слонов, о Карен Бликсен, выращивающей кофе на своей плантации, о незамужних учительницах, влюбляющихся в белых охотников. Я думала, что буду фотографировать для «Нэшнл джиогрэфик» или, может быть, открою галерею африканского искусства. Или стану писательницей, как Карен Бликсен. Я записалась в Корпус мира и должна была отправиться в Камерун. Но Филипп уехал в Африку раньше меня. Точнее, в Дакар, столицу Сенегала. Он запланировал это еще до того, как мы познакомились. А затем мы расстались, и я знала, что если поеду в Африку, то никогда не перестану надеяться. Никогда не перестану думать о нем, ждать случайной встречи, вроде той, когда я однажды столкнулась в гардеробе Лувра с давно позабытой соседкой по комнате. Мой взгляд будет цепляться за каждую пару ног в хаки, следить за каждой фигурой, хотя бы отдаленно похожей на него, впиваться в каждое лицо в надежде, что это окажется он. Поэтому, когда брат рассказал мне о возможности поехать в Японию на стажировку для художников, я почувствовала, что это мой шанс сжечь мосты.

Как только я узнала, что еду в Японию, я начала учить язык. Купила пару учебников в университетском книжном магазине, повесила объявление (на которое вскоре откликнулся Юндзи Симада) и задалась целью учить по одному иероглифу в день. Но сначала я неделю разбиралась с двумя фонетическими алфавитами – хираганой для японских слов и катаканой для заимствованных.

– Чтобы забыть о мужчине, необязательно ехать в Японию, – сказала мама, когда я рассказала ей о своих планах. – Кроме того, может быть, он к тебе еще вернется. После Африки.

Странно было слышать такие слова от женщины, которая бросила мужа потому, что он ее не заслуживал, да и вообще не слишком-то ценила мужчин.

Но с другой стороны, Филипп ей очень нравился. Когда мы еще только начали встречаться, он пришел к ней на обед в честь Дня благодарения. Братьев тогда не было – они уехали к отцу и его новой жене. Они заранее сняли дом на побережье и взяли напрокат лодку для глубоководной рыбалки. Такой вид отдыха не вызывал у меня абсолютно никакого энтузиазма. Кроме того, я не собиралась бросать маму и ее двадцатипятифунтовую индейку.

Филипп принес цветы («Фрезии! Мои любимые!»), бутылку божоле и альбом Нины Симон. Я как-то сказала ему, что маме нравится Нина Симон.

В тот вечер, когда он уже уехал домой, мы выпили с мамой еще пару бокалов, и она сказала:

– Не каждый парень всего через месяц захочет познакомиться с матерью своей девушки.

Я кивнула, потягивая вино.

– А еще он захотел пойти на свадьбу Кэти.

С Кэти Макгроу мы были знакомы сто лет, и я должна была быть подружкой невесты. Филиппу пришлось бы почти всю свадьбу просидеть одному.

– Ну, похоже, у него серьезные намерения. – Она похлопала меня по колену и встала, собираясь идти спать.

Я была ей признательна за то, что, несмотря на отца и его нескончаемые измены, она все-таки не старалась заставить меня разочароваться в любви. Она не мешала мне искать свою дорогу к счастью, и это было очень мудро с ее стороны. По крайней мере, так мне тогда казалось.

К тому времени, когда, попрощавшись с мамой, я садилась на самолет в аэропорту Хартсфилд-Джексон в Атланте, я уже и не вспоминала про дорогу к счастью. Я хотела раствориться в чужом языке. После многих часов зубрежки я была уверена, что, прибыв в аэропорт Нарита, смогу заказать миску лапши. И может быть, объяснить таксисту, что мне нужно в отель «Кейо-плаза» в Синдзюку, где я забронировала номер.

Я затолкала свои книжки на верхнюю полку и заказала бокал вина.

Скоро я окажусь там, где меня никто не знает, и смогу начать все с начала. Без Филиппа.

На вопрос о цели моего визита я ответила, что иду по стопам Блондель Мэлоун, художницы, жившей всего в нескольких кварталах от дома, где я выросла, – но на сотню лет раньше.

Когда мне было двенадцать, я взяла в библиотеке ее биографию и так и не вернула ее. Меня завораживала жизнь Блондель и ее утерянные картины. Автор биографии иногда скатывался на снисходительный тон, но мне казалось, что в эти моменты он был неправ. Я считала, что Блондель стала жертвой времени – она родилась женщиной, когда власть находилась в руках мужчин, и выбрала импрессионизм, когда все сходили с ума от фовизма. Я была убеждена, что она была великой, но неоцененной и забытой художницей, как Фрида Кало. Непонятой, и признанной лишь много лет спустя. Но куда пропали ее картины? Мне нравилось воображать, что когда-нибудь я разгадаю эту тайну. А если не смогу отыскать их, то просто напишу заново.

В Токио я дотащила багаж до тротуара и поймала такси. Желтый автомобиль остановился передо мной, задняя дверь открылась будто по волшебству. Шофер, маленький человечек в белых перчатках, с неожиданной легкостью поднял три моих больших чемодана и затолкал их в багажник. Я села в машину и откинула голову на чистую салфетку. Коробка с такими салфетками лежала на полке под задним окном.

– Ну, – сказал шофер, сев за руль. – Куда едем?

Я ответила ему по-японски.

Он хмыкнул – одновременно с уважением и презрением – и выехал на проезжую часть.

Мне тогда не очень хотелось разговаривать, и я надеялась, что он окажется не из тех водителей, что любят поболтать с пассажирами. Он оказался не из тех. Останавливаясь на светофорах, он, слегка нахмурившись, смотрел на меня в зеркало заднего обзора, а в остальное время, казалось, был полностью поглощен бейсбольным матчем, который передавали по радио.

Город за окном был чистым. Белые стены зданий, не запачканные граффити. Улицы без мусора. На них – чисто вымытые автомобили последних моделей. Ни одной битой машины.

В такси пахло гелем для волос и табаком. К приборной панели был прикреплен освежитель воздуха. Я постаралась запомнить эти запахи. Так же, как силуэты зданий (не до небес, как в Нью-Йорке, – ведь здесь случаются землетрясения), щиты с рекламой кока-колы и напитка под названием «покари свэт». И Фудзияму, вырисовывающуюся вдалеке на фоне неба.

Манеры обслуживающего персонала в отеле были безупречными. Портье поклонился, прежде чем проводить меня к лифту. Бой, складывавший мои чемоданы на тележку, улыбаясь, отказался от чаевых.

Кровать была застелена белоснежными хрустящими простынями, а на столе было приготовлено все, что нужно для заваривания чая. На тарелке разложено рисовое печенье, завернутое в бумагу с рисунком как на ткани для кимоно.

Усталость грозила свалить с ног, но я не обращала на нее внимания. Мне хотелось смотреть, слушать, обонять, пробовать на вкус, что-нибудь делать. Я заварила чай и надкусила печенье. Оно оказалось соленым. Включила телевизор, начинались новости. Прежде чем заговорить, дикторы одновременно поклонились. Мой первый день в Японии. Моя новая жизнь.

Следующим утром, за чашкой супа мисо, который мне принесли прямо в номер, я открыла путеводитель и стала думать, чем бы заняться днем. Решила, что начну с похода в Токийский национальный музей в парке Уэно, затем загляну в зоопарк и посмотрю на панду (я никогда еще их не видела). Потом доеду на метро до Синдзюку и пообедаю в одном из баров, специализирующихся на лапше. Я о них много слышала. Там все едят стоя. К этому времени я, наверно, буду как выжатый лимон от толпы, неоновых вывесок и уличных видеоэкранов, поэтому во второй половине дня схожу в храм. Там должно быть спокойно.

В зоопарке Уэно я сразу пошла к Линг-Лингу. Там толпились дети в школьной форме. Они прижимались носом к стеклу и кричали: «Панда-сан! Панда-сан!» Один мальчик постучал по стеклу кулаком, и молодая женщина сделала ему замечание. Наверное, это была учительница.

Поверх желтых кепок и шапочек я увидела Линг-Линга, свернувшегося в углу. На бетонном полу валялись мятые бамбуковые побеги. Линг-Линг был один-одинешенек. Помнит ли он Китай, свою мать, других панд?

Рядом сверкнула вспышка фотоаппарата, и я отвернулась.

В храме мне пришлось плестись в хвосте туристической группы, состоявшей из десятка женщин лет шестидесяти, разряженных кто во что горазд, и нескольких понурых мужчин. Растянувшись по узкой, выложенной камнем тропе, женщины громко смеялись и хлопали друг дружку по плечу. Слева, на возвышении, группа старшеклассников выстраивалась, чтобы сфотографироваться на память.

Глупо было думать, что здесь спокойно и тихо. Это ведь достопримечательность, сюда приходят толпы туристов. Для медитации лучше подошел бы какой-нибудь монастырь в горах. И я стала разглядывать людей, которые попадались мне навстречу, пытаясь угадать, кто из них из города, а кто приезжий. Я не ожидала увидеть иностранцев – но в конце концов увидела.

Мужчина. Рост и фигура – в точности как у Филиппа. Кажется, я когда-то видела на нем эти штаны цвета хаки и футболку с надписью «Хард-рок-кафе». Солнце било прямо в глаза, лица было не разглядеть. Я подняла воротник куртки, втянула голову, как черепаха. Я хотела, чтобы он меня заметил, и в то же время смертельно боялась этого.

Он приближался. Под руку с ним шла молодая японка. Он соврал, подумала я. Он не поехал в Африку. Он здесь, в Японии. Съеденная за обедом лапша полезла обратно. Меня затошнило так сильно, что пришлось сесть прямо на тропу.

– Вам нехорошо? – Он вдруг оказался прямо передо мной. В голосе слышалось беспокойство. Я подняла голову. Это не Филипп. Совершенно другой человек.

Он помог мне встать. Как я могла их спутать? Волосы у него были темнее, чем у Филиппа. И он был гораздо старше, лет на десять. Японка смотрела на меня широко открытыми глазами.

– Мне так стыдно, – сказала я, смахивая со штанов прилипший листок. – Просто вдруг голова закружилась. Наверно, это из-за разницы часовых поясов.