Читаем Йога-клуб. Жизнь ниже шеи онлайн бесплатно
Йога-клуб. Жизнь ниже шеи
Сюзанн Моррисон была обычной американской студенткой, обожала кофе, стейки и сигареты. У нее был заботливый бойфренд, и жизнь неслась по накатанной колее, не хватало только гармонии с самой собой. Тогда Сюзанн решила что-то изменить и отправилась в школу йогов на Бали. Она думала, что экзотическое приключение займет пару месяцев и она вернется в Нью-Йорк похорошевшей и отдохнувшей, но все пошло не так, как она планировала… В своем необыкновенном путешествии Сюзанн предстоит многое узнать о настоящих гуру йоги, а также об амебной дизентерии и духовной девственности на пути к просветлению.
Наука, Образование / Прочая научная литература / Образование и наукаКурту Андерсону посвящается
…и не успела Китти оглянуться, как оказалась не только под влиянием Анны, но и поняла, что влюблена в нее, как неопытные девушки влюбляются в замужних женщин, которые старше них…
Сегодня меня неожиданно тронули слова преподавательницы йоги. Они представляли собой нечто среднее между речью сотрудницы службы «секс по телефону» и участницы конкурса стихоплетов-любителей. В начале занятия она попросила нас представить, что мы плывем на облаке. Цитирую: «Откройте свое сердце этому облаку, плывите, распускайтесь, как бутон, и подстраивайтесь под ритм Вселенной! Растворяйтесь! О да, растворяйтесь!»
Поначалу мне пришло в голову послать ее кое-куда и выйти из зала. Я занимаюсь йогой уже почти десять лет, мне тридцать четыре, и я слишком стара для всего этого (имеется в виду эзотерическая белиберда с облачками). По мне, плавание на облаке куда больше похоже на те ассоциации, что приходят на ум, когда падаешь из самолета, находясь под действием ЛСД, чем на приятное медитативное упражнение. Но когда я абстрагировалась от содержания, оставив лишь звуки ее медоточивого, «посмотрите-какая-я-вся-йогическая», голоска в качестве фона, мне удалось действительно достичь состояния глубокой медитации. Правда, медитировала я на то, как хорошо было бы сейчас расквасить ей физиономию, но все же.
В конце занятия она предложила вместе спеть мантру:
Мне исполнилось двадцать пять через месяц после рокового 11 сентября, когда истории тех, кто «ушел за пределы видимого» в тот день, были еще свежи и повсеместны. Тогда я работала на трех работах, чтобы накопить денег на переезд из Сиэтла в Нью-Йорк. Где бы я ни очутилась: в офисе юридической фирмы, в баре, в банке для оплаты счетов бабушки и дедушки, — повсюду передавали новости, и эти новости были плохие. Очень много людей занималось поисками останков любимых.
Так много раз повторялись одни и те же кадры — самолеты врезаются в башни, дым, пепел.
До того года я никогда не боялась смерти. Мне казалось, что уже лет в семнадцать я все поняла: тогда я решила, что если человек живет в согласии с самим собой, то и умирает без страха и сожалений. В семнадцать лет все казалось предельно простым: если я проживу жизнь так, как того требует мое истинное «я», смерть станет всего лишь еще одним любопытным приключением, которое можно пережить на моих собственных условиях. Религия не является препятствием для жизни в согласии с собой, решила я, особенно для тех, кто собирался пройти конфирмацию в католической церкви лишь потому, чтобы угодить своим родителям. Итак, в семнадцать лет я заявила маме, что не буду проходить конфирмацию. Мол, Кьеркегор сказал, что каждый из нас должен прийти к вере самостоятельно, а я еще не нашла свою веру, и она не может меня заставить.
Все это, конечно, было очень хорошо для семнадцатилетней балбески, в глубине души считающей себя бессмертной, что подтверждали мои бесчисленные штрафы за превышение скорости. Но вот к двадцати пяти годам идея о смерти как приключении уже казалась идиотской. А также жестокой, бессердечной и, главное, бестолковой. Смерть не приключение: это бездна, которая совсем близко и постоянно находится рядом. Именно поэтому каждый раз, когда дед не мог встать с кресла на моих глазах, у меня в горле вставал комок. Именно поэтому мы все смотрели новости, зажав руками рты.
Я недавно закончила колледж, отложив поступление до двадцати одного года, чтобы после школы отправиться в Европу, как требовало мое истинное «я». И вот летом я должна была переехать в Нью-Йорк. И если до взрывов в Нижнем Манхэттене я по этому поводу просто нервничала, то после этот трудный, но необходимый переезд и вовсе стал восприниматься мной как игры со смертью.
Смерть была повсюду, куда бы я ни взглянула. Переезд в Нью-Йорк означал конец моей жизни в Сиэтле — жизни, которую я делила с семьей и друзьями. Из-за значительных дыр в нашей системе нацбезопасности мне казалось, что если я перееду, то, возможно, никогда не увижу родных снова. Помню, как просчитывала, сколько времени займет пеший путь от Нью-Йорка до дома, который мне придется проделать в случае апокалипсиса. Кажется, получалось долго. Меня это беспокоило.
Даже когда моя голова не была занята постапокалиптическими параноидальными фантазиями, меня подстерегала смерть. По приезде в Нью-Йорк мы с моим парнем Джоной планировали съехаться, и я знала, что это означало. Означало, что свадьба не за горами, а потом обязательно появятся дети. А уж после детей конечно же смерть.
Меня преследовали мысли о раке. Раке мозга, раке желудка и костей. Даже когда я подстригала ногти, это напоминало мне, что время проходит и смерть неподалеку. Неделю за неделей я смывала в раковину маленькие полумесяцы прошедших дней.
— Хватит об этом думать! — говорила моя сестра.
— Не могу.
— А ты попробуй. Ты же даже не пробовала.
Из троих детей в нашей семье моя сестра Джилл всегда была мудрее и спокойнее всех. Но она не могла научить меня тому, как не бояться смерти — во всяком случае, не тогда. А вот Индра смогла. Индра была женщиной, учителем йоги и богом. Индра научила меня, как встать на голову, бросить курить, и унесла меня прочь с этого иудейско-христианского континента, заставив пролететь тысячи миль над безразличным океаном и приземлиться на индуистском острове посреди населенного мусульманами архипелага на заре войны с террором. Индра была моим первым преподавателем йоги, и я ее любила. Эта любовь была полна амбивалентности, которую прежде я испытывала лишь по отношению к Богу, а также ко всем мужчинам, которых когда-либо бросала.
Индра познакомила меня с идеей единства. Ведь суть хатха-йоги именно в этом — единство души и тела, мужского и женского начал и, главное, индивидуальной сущности с неделимой сущностью, которую некоторые зовут Богом. В семнадцать лет я гордилась своим решением не проходить конфирмацию в католической церкви и думала, что все, кому я об этом рассказывала — то есть все разумные люди в мире, за исключением тех неразумных, с которыми у меня одни гены, — согласятся со мной. Я была права, и большинство, особенно мои друзья из артистической среды, меня поддерживали. Но одна преподавательница (по актерскому мастерству) сказала слова, которые я никогда не забуду. Однажды после репетиции она снисходительно выслушала мои разглагольствования о вере, точнее ее отсутствии, с полуулыбкой на лице. А потом сказала: «Уход из церкви в юности — это нормально. Но когда люди вокруг начнут умирать, вы вернетесь туда».
И вот люди вокруг начали умирать. Как будто та преподавательница увидела что-то в хрустальном шаре, что висел у нас в кладовке. На полу у моей кровати стали накапливаться стопки книг — мемуары о духовном пути. Я никому не признавалась, что читаю подобные книги. А если бы кто-то узнал об этом, то никогда не сказала бы, что читаю их, потому что надеюсь прийти к Богу. Сказала бы, что все эти мемуары — вымысел, написанный с целью самооправдания, и, несмотря на разный стиль, время и место, это одна и та же чушь. Я в жизни бы не призналась, что продолжала читать их, потому что мне нравилось то чувство свободы в груди, которое посещало меня, когда я раз за разом узнавала, как потерянные души обретали себя.
Может, именно это и привело меня к Индре. Не знаю. Знаю лишь, что однажды вечером, осенью 2011 года, я пришла на первый в своей жизни урок йоги. Прежде я занималась йогой в классах актерского мастерства и пару раз — в фитнес-клубе, где работала моя сестра, поэтому все позы мне были уже знакомы. Но сама идея практиковать йогу никогда меня не привлекала. Почему-то именно сегодня я вошла в студию с надеждой обрести что-то, как будто меня привел сюда голос с небес, пропевший: «А ну-ка вставай и иди заниматься сколько можно!» Итак, в тот вечер я вошла в теплую, мягко освещенную йога-студию с туманных сумрачных улиц Сиэтла. Из невидимых колонок доносилось низкое, монотонное гудение каких-то монахов, а феерически красивая женщина с длинными гладкими волосами цвета меда абсолютно неподвижно сидела у низкого алтаря в глубине комнаты. Это была Индра. На ней были хлопковые брюки цвета льна и маечка в тон. Она была загорелой, высокой, светловолосой. Одним словом, такой, какой я не была никогда. Меня привлекла ее поза — она сидела неподвижно, но вместе с тем как бы плыла по воздуху. А еще ее глаза: теплые, карие, с дружелюбными улыбчивыми морщинками в уголках.
Вскоре мы уже тянулись, делали выпады и потели. Индра оставила приглушенный свет и говорила тихо, так тихо, что вскоре мне стало казаться, что ее указания возникают непосредственно у меня в голове. К концу занятия мы начали делать какие-то совсем уж тяжелые вещи: лежа на спине, подняли ноги сантиметров на тридцать и держали так, пока не начало казаться, что у меня сейчас живот лопнет. Сама того не осознавая, я сложила ладони на уровне солнечного сплетения. «Хороший жест, — сказала Индра, кивнув в мою сторону и присев рядом, чтобы поправить мои бедра. — Когда не знаешь, что делать, он всегда помогает, как молитва».
Я невольно рассмеялась над тем, как откровенно она выставила меня полной неумехой, но вместе с тем мне захотелось сказать ей, что я сложила руки не для молитвы. Этим жестом я хотела сказать: убейте меня. Пожалуйста, убейте меня. Нет, молиться я бы не стала. Кому на этой Земле мне молиться? Или не на этой Земле?
Но к концу класса я уже благодарила Бога за такого учителя. Перед уходом я выписала ей чек на месячный абонемент и пообещала, что скоро вернусь.
Индра была совладелицей крошечной студии на Кэпитол-Хилл и управляла ей совместно со своим партнером Лу. Лу был старше Индры минимум лет на десять, но они были одного роста и веса — оба высокие и сильные. Когда я спросила Индру о Лу, это было первое, что она мне ответила, как будто этот факт доказывал, что они созданы друг для друга. На занятия к Лу я ходила нечасто — после них мои мышцы становились как резиновые, но он был какой-то слишком йогический, и его взгляд пронизывал меня насквозь. Еще у него на занятиях было много потных мужиков. А вот у Индры я чувствовала себя как дома.
Не знаю, как объяснить всю странность этого утверждения. Да, на занятиях у Индры я чувствовала себя как дома. Еще недавно, до знакомства с ней, я бы сама себя беспощадно высмеяла за такие слова. До знакомства с ней я называла «физической нагрузкой» прогулку в горку за сигаретами. Или перестановку книжных полок. Или занятия сексом. Или интенсивное занятие по актерскому мастерству. Но большую часть времени я жила, что называется, «выше шеи». Я любила читать. Те, кто любит читать, любят обитать в маленьких уютных местечках вроде ванной и кровати, где можно также дремать или смотреть, как кружатся пылинки в луче света. В двадцать пять лет мысль о том, чтобы
К двадцати пяти годам я настолько прочно идентифицировала себя со второй половиной, что, когда начала ходить в студию Индры четыре раза в неделю, а иногда и чаще, чтобы потеть, тянуться и в целом использовать свое тело для иных целей, кроме переворачивания с бока на бок в кровати, это стало абсолютным потрясением не только для меня, но и для всех моих знакомых. Я входила в студию, чувствуя себя так, будто меня весь день протаскал за собой грузовик, к кузову которого я была привязана, царапая землю когтями. А выходила оттуда с прямой спиной, вся такая плавная и изящная, словно главная асана[1], которую мне предстояло выполнить, была позой самой Индры. Учителя по актерскому мастерству всегда говорили, что суть персонажа заключается в походке, и если получится стать физическим воплощением героя, то можно будет проникнуть и в их ментальные и эмоциональные переживания. Поэтому когда я ходила по улице одна, то ходила, как Индра. Спина прямая, подбородок опущен, все мягкие округлости воображают, что вытягиваются и становятся, как у балерины. Мои шаги были уверенными и полными решимости. Я не смотрела вниз, а, как Индра, доверяла рельефу планеты.
В классе я наблюдала, как без усилий тело Индры перетекает из одной позы в другую. Какой бы изнурительной ни казалась мне поза, как бы скрюченно и неустойчиво я себя ни чувствовала, лицо Индры всегда выражало безмятежность. Она словно обитала где-то за пределами позы и оттуда наблюдала, как чьи-то невидимые руки помогают ей войти в позу, идеально расположить руки, скрутить тело, нежно массируя его при этом, и приподнять арки стоп так, чтобы те приняли изящный изгиб. Пальцы ее ног раскрывались на полу, как перья веера танцовщицы.
При взгляде на Индру мне хотелось покупать новые вещи. Например, щипцы для выпрямления волос. Даже волосы у Индры излучали безмятежность, в то время как мои безумные кудри нельзя было скрепить никакими резинками — ни о какой безмятежности и речи не шло.
