Читаем Встречи у метро «Сен-Поль» онлайн бесплатно

Поговаривали, будто бы в бизнесе месье Текинского, владельца магазина бытовой техники неподалеку от станции метро «Бастилия», имела свою долю сама английская королева. Так это или нет, поди докажи, но факт остается фактом: сразу после коронации ее величества, показанной в первой в мире прямой трансляции, люди кинулись покупать телевизоры.

Те, что продавал Текинский, работали когда исправно, а когда и нет. В таких случаях, выслушав жалобы клиента, он являлся к нему на дом и первым делом спрашивал:

— А подключили вы всё правильно? А газовая труба у вас в порядке?

— Телевизор работает на электричестве, — несмело возражал хозяин.

— Вы меня будете учить, что как работает! — возмущался Текинский. — О чем это я говорил? Сбиваете с толку своими глупостями… А воды налить не забыли? Некоторые забывают налить воду в стиральную машину и удивляются, почему она не работает. Стиральная машина — дело такое, тут чудес в пустыне Синайской не бывает!

— Стиральная машина у нас в порядке. Это телевизор не работает.

— Ну я и говорю! А постучать по нему вы не пробовали?

— Пробовали, все равно не работает.

— Так вы слишком сильно постучали! Вот народ: нет чтоб разобраться, давай сразу лупить по телевизору! И как вы теперь хотите, чтоб я его чинил?

— Может, хоть взглянете, — просил совсем оробевший хозяин.

— Взглянуть-то можно, но починить, когда вы всё там переколошматили, — извините, я не волшебник! — говорил Текинский, разворачивая тем временем громоздкий ящик и принимаясь отвинчивать заднюю панель. Вдруг он вскидывался: — Кто-то сюда уже совался! Вот этот шуруп не заводской!

Хозяин готов был сквозь землю провалиться и шелестел еле слышно:

— Это вы сами. Когда чинили на той неделе.

Текинский пожимал плечами:

— Ничего подобного. Но допустим. Я, значит, чиню, а вы, значит, стоит мне отвернуться, всё портите! А потом мы удивляемся, почему это наука стоит на месте! Так когда, говорите, я приходил?

— На той неделе. После этого все работало, и, честное слово, мы ничего не трогали.

— Вы мне честное слово даете, а я вам — гарантию. В этом вся разница. Будь все наоборот: если б я людям честное слово давал, а они мне гарантию, я бы так не надрывался. Ладно, не волнуйтесь. Телевизоры от Текинского не ломаются.

Он скидывал пиджак, просил стул, усаживался и осматривал внутренности телевизора. А вся семья, затаив дыхание, заглядывала ему через плечо. Десять минут проходило в полном молчании, потом Текинский, ни к чему не прикоснувшись, надевал пиджак, поворачивал телевизор экраном вперед и говорил:

— Ну-ка, включите, посмотрим.

Телевизор включали.

— Дайте ему разогреться, — говорил Текинский.

Телевизору давали разогреться. Но он не подавал признаков жизни. Текинский легонько похлопывал по корпусу. Никакого результата. Тогда он переспрашивал:

— Так вы точно ничего не трогали?

Хозяева клялись, а Текинский скреб себе затылок и укоризненно говорил:

— Что ж, если вы и дальше будете делать всё, чтоб телевизор не работал, придется мне его забрать и показать заводскому фахману, специалисту.

— Да никто ничего с ним не делал! Только кнопку нажимали, чтобы включить и выключить.

— Ну вот, а говорите, не трогали!

— Но, месье Текинский, включать-выключать-то телевизор надо! Как же иначе!

Увидев, что клиенты начинают терять терпение, Текинский менял тон. С горестным видом он снова усаживался перед телевизором, расстегивал воротничок и вздыхал:

— И угораздило ж меня взяться за такую работенку! Чистая каторга! Чего ради, спрашивается, я лезу из кожи вон, делаю людям добро, телевизоры им ставлю — да на что им телевизор, они и радио-то включить толком не умеют! И что я скажу на заводе? — причитал он, вытирая пот со лба. — Что во всей Франции, во всем мире их телевизоры отлично работают и только в Париже, в одном-единственном квартале, у метро «Бастилия», они, видите ли, работать не желают!

Хозяева пытались возразить, но Текинский распалялся еще пуще:

— И не спорьте! Все ясно! Вы просто разорить меня хотите! Да вы, случаем, не родня ли Текникману, моему конкуренту с площади Республики, — ему бы картошкой торговать, а не телевизорами, понятия ни на грош, а хаять меня стыда хватает!

— Что вы, мы и знать его не знаем! — уверяли хозяева. — То есть знаем, так, немножко, в один шул[1] ходим, но чтоб покупать у него что-нибудь — как можно! Мы всегда всю технику только у вас покупаем, месье Текинский! Помните, сразу после войны пылесос у вас купили?

— Помню ли я?! Да этим пылесосом, что я вам продал, еще ваши правнуки пользоваться будут, когда нас с вами давно снесут на кладбище! Это сказка, а не модель, таких больше сам производитель не производит! Если и осталось несколько штук — их в сейфе под замком хранят. Они мне будут говорить про пылесос!

— Вот именно, месье Текинский, вот именно, сейчас разговор не о пылесосе, а о новом телевизоре, который не работает.

— Так уж сразу — не работает! Это он у вас не работает!

— У вас тоже. Вы же видите.

— Так ведь не я его покупал. Меня телевидение не интересует, я лучше Шолом-Алейхема почитаю.

— Ну, знаете, хватит! Или вы приглашаете специалиста, или забираете телевизор и возвращаете деньги.

Дело принимало серьезный оборот, клиент нервничал, и Текинский, делать нечего, обещал:

— Ладно, зайду к вам через пять минут за телевизором, отнесу специалисту.

Но пока он спускался по лестнице, хозяйский сынок, была не была, хлопал хорошенько сначала по розетке, потом по крышке телевизора, а потом по кнопке. И что же — не сразу, а после разогрева на пузатом экране выступало, сначала смутно, потом все яснее, изображение — кто-то бородатый, похожий на раввина, с усмешкой говорил:

— Оставьте вы Текинского в покое! У человека семья, дети, хлопот полон рот, неприятности с поставщиками и долги по банковским кредитам. Не в Текинском дело! На дворе всего лишь пятьдесят третий год, техника еще несовершенная. Но все-таки, сами видите, прекрасно работает! Всего вам хорошего, будьте здоровы!

После чего изображение снова таяло под звуки терпкой еврейской мелодии.

А потом начиналась нормальная передача, так что, когда Текинский возвращался с ветошью, чтобы завернуть телевизор, хозяевам оставалось только извиниться, предложить ему чашку чаю да сказать что-нибудь вроде:

— Эти телевизоры — просто чудо современной техники. Надо же — все видно на расстоянии!

Жан Симпельберг, конечно, не был географом, но почитал научной истиной, что центр мира находится на меридиане, проходящем через метро «Сен-Поль». Ну, или чуть в стороне от улицы Сент-Антуан, через улицу Карон, где он и жил. Но уж никак не дальше. «Бастилия» — край света. «Шатле» — дикие джунгли.

На улице Карон он родился. Тут обосновались его родители, когда приехали из России, тут прожил всю жизнь он сам. И никогда, не считая войны, никуда не уезжал. Не только из Парижа, не только из Четвертого округа, но вообще больше чем на сто шагов вправо или влево, на север или на юг от своего дома на углу улицы Карон и площади Марше-Сент-Катрин не отдалялся.

Скажет, к примеру, Симпельберг жене:

— Схожу-ка я завтра в «Самаритен».

А она на него глаза вытаращит:

— Да ты в последний раз, как туда ходил, еле очухался. Что тебе там понадобилось?

— Шурупы, буфет починить.

— Шурупы? В такое время? В «Самаритен»? — спросит жена, и это прозвучит так устрашающе, что Симпельберг отложит экспедицию, — уж лучше подождать до конца сезона дождей.

— Ну, может, — робко предложит он, — послать сына консьержки? Он бы надел плащ, сходил и к вечеру вернулся, а?

— Да что ты! Рисковать здоровьем ребенка ради какого-то буфета!

И Симпельберг откажется от мысли покидать свою территорию. Но небольшую вылазку через границу все-таки предпримет — ввиду хозяйственной необходимости. Тайком от жены доберется до скобяной лавки чуть не в самом конце улицы Сент-Антуан. Раньше он ходил на работу в ателье на улице Тюренн, но, и выйдя на пенсию, иной раз отваживался как глава семьи на такие подвиги.

Симпельберг был не богатый и не нищий. И жил в своем квартале, как обычный мирный пенсионер в каком-нибудь спокойном городишке, где все идет своим чередом, подчиняясь смене времен года, только вместо вокзала тут была станция метро «Сен-Поль».

Дети Симпельберга переселились в далекие края, куда-то в Четырнадцатый или Пятнадцатый округ, где, говорят, тоже можно жить. В чем лично он, Симпельберг, очень сомневался. Хотя и не корил сыновей, за то что их понесло за тридевять земель — наверняка это невестки сбили их с толку.

Каждую пятницу по вечерам все собирались за семейным столом в доме предков на улице Карон.

Один сын, хозяин пригородного автосервиса, приезжал из своего захолустья с женой и двумя мальчуганами, другой, из Пятнадцатого округа, — вдвоем с супругой, оба медики, а незамужняя дочь со своим без пяти минут женихом — из университетского городка, с туманных берегов близ парка Монсури.

Симпельберг расспрашивал их о том, что нового во внешнем мире, и задавал неизменный вопрос:

— Когда ж вы наконец начнете жить по-человечески и переедете в нормальное место, на улицу Сент-Антуан или Тюренн?

А третье поколение Симпельбергов с улыбкой отвечало:

— Да нам и так хорошо. Сели в машину и приехали к вам. А не то автобусом или метро — всего двадцать минут дороги. Так что не беспокойтесь.

— Нам-то что! — говорил Симпельберг, глядя на жену, будто обращался только к ней. — Но статочное ли дело — жить так далеко? О детях бы подумали! Где еще в городе такой хороший воздух, как в сквере на площади Вогезов?

— На этой вашей площади Вогезов полно машин, не воздух, а отрава! — возражала невестка из Пятнадцатого округа. — Да и живут на ней нынче одни толстосумы да консьержки.

Симпельберг ударял кулаком по столу:

— Отрава? На площади Вогезов? Я что, похож на отравленного? Или на толстосума? А я, между прочим, все детство провел на площади Вогезов. В детский сад, в школу ходил на площади Вогезов!

— Что вы зациклились на своем квартале! Париж — огромный город. Радуйтесь, что мы к вам приезжаем каждую неделю. Могли бы, между прочим, жить в провинции или вообще за границей.

Симпельберг упрямо смотрел на жену:

— Ерунду какую-то несут. Разливай-ка суп, пока не остыл.

Мадам Симпельберг кивала:

— Пусть себе молодые живут, как хотят. Далеко так далеко. Что поделаешь, раз им нравится портить себе здоровье!

И со вздохом опускала половник в супницу.

Когда дети и внуки разъезжались каждый в свою глухомань, Симпельберг, выпив на ночь травяного чая, шел спать, раздумывая о суматошном деньке.

Он залезал в постель, где уже похрапывала жена, выключал лампу у изголовья, растягивался на мягком матрасе и в ту же минуту засыпал сладким сном.

Меж тем ангелы-хранители на небесах не смыкали глаз.

Те, что были приставлены к людям деятельным, героям и звездам, читали на экранах слежения: «Заурядные люди. Вмешательство не требуется».

А те, что опекали всех симпельбергов на белом свете, суетились вокруг приборов с надписью: «Внимание! Отчаянные головы — тщательно оберегать!»

Вопреки посулам организаторов вечера, никто не изъявлял желания купить книги Превермана и получить его автограф.

Все расходились сразу после его выступления. Один говорил: «Мне завтра рано вставать», другой: «Возьму почитать вашу книгу у брата» или еще что-нибудь в таком духе.

Преверман оставался один в опустевшем зале, перед заготовленными стопками альманаха идишской поэзии, который он издавал.

Только однажды подошел какой-то человек и спросил, можно ли купить один номер. Преверман был так поражен и обрадован, что подарил ему этот номер, а в кассу Литературного общества внес деньги из своего кармана. Но, едва выйдя на улицу, наткнулся на альманах, который валялся на тротуаре. Преверман вспыхнул, подобрал книжку и обнаружил, что из нее вырвано несколько страниц. А тот, кто это сделал, стирал бумажным комком снег со стекол своего автомобиля. Он заметил Превермана и имел хуцпа, наглость, приподнять шляпу и сказать:

— В кои-то веки ваш альманах пригодился для дела!

С тех пор Преверман стал на каждую встречу приносить с собой раскладной столик и под конец выступления продавать с него пластинки на идише и бутерброды с пикельфлейш.[2]

Устроители из разных культурных обществ, которые его приглашали, бывали озадачены торговлей снедью. Пластинки — еще куда ни шло, но бутерброды! И зря, зря они пожимали плечами, потому что музыка продавалась так же плохо, как альманахи, зато бутерброды с пикельфлейш шли нарасхват. Сам Преверман освоился очень быстро: ровно в десять тридцать, закончив лекцию, он как ни в чем не бывало становился за свой раскладной столик. Люди подходили, покупали бутерброды, беседовали за едой.

Скоро он совсем отказался от пластинок с песнями на свои стихи. Нестоящее дело: купит кто-нибудь одну штуку, да и то не всякий раз. А бутербродов с пикельфлейш можно и три десятка прихватить — разберут все без остатка.

Разумеется, любители и покровители еврейской культуры были не в восторге от таких штучек, но смотрели на них сквозь пальцы, поскольку за выступление Преверман брал гроши. В конце концов, еврейская кухня — тоже часть национальной культуры. Если можно считать кухней незамысловатые бутерброды с пикельфлейш.

Началось все это в декабре, а в мае, когда одна дама пригласила Превермана на вечер, он ответил, что выступать больше не будет, но охотно придет «только ради бутербродиков». Дама посмеялась и решила, что он пошутил. Однако через две недели, выйдя на сцену, Преверман действительно был весьма немногословен.

— Дорогие друзья! — произнес он. — Благодарю вас за то, что вы здесь собрались. Сегодня я приготовил для вас что-то особенное. — Публика оживилась. — Пользуясь случаем, рад предложить вашему вниманию настоящее чудо: горячие бутербродики с пикельфлейш, соленым огурчиком, да еще и с хреном — от таких не отказался бы сам Черниховский, наш великий поэт! А теперь, дамы и господа, — торжественно закончил он, — прошу всех перейти в соседнее помещение. Я обслужу вас собственноручно.

И, взяв оставленный около сцены большой чемодан, под неуверенные аплодисменты проследовал в вестибюль, где начал раскладывать на столике бутерброды.

Люди в зале стали переглядываться, некоторые встали.

Знаменитый поэт и оратор врать не станет, раз он предлагает попробовать «что-то особенное», значит, оно того стоит. И вот уже человек тридцать выстроились в очередь перед Преверманом, а он протягивал каждому одной рукой завернутый в пергаментную бумагу бутерброд, другой — сдачу.

В тот вечер он неплохо заработал. К тому же, перекусив, люди стали задавать ему вопросы, культурное мероприятие продолжилось.

Все остались довольны, и за ним окончательно утвердилась слава лучшего поэта своего поколения.

Теперь он встречался с почитателями каждую неделю.