Читаем Что ты видишь сейчас? онлайн бесплатно

Мы поселились в пансионате на берегу Атлантики, а вечера проводили в баре при отеле «Побережье басков». Я была далеко не так красива, как Анна, потому мне приходилось довольствоваться серфингистами, которые ей быстро разонравились, либо ее бывшими поклонниками.

Однажды, вернувшись со свидания с одним из них, я нашла на кровати записку. В ней Анна сообщала, что уехала в Париж, и просила прощения, что бросает меня из-за очень важного дела, не терпящего отлагательства. Хозяйка пансионата обещала подыскать для меня дешевый одноместный номер всего в нескольких кварталах отсюда. Анна уверяла, что я прекрасно справлюсь и без нее. К записке были приложены несколько свернутых купюр.

Новая комната оказалась в подвале дома на глухой улочке, вдалеке от красивых отелей и Большого пляжа. В ее стоимость не входила уборка, зато душевой в конце коридора разрешалось пользоваться бесплатно. В комнате было темно и пахло сыростью. Слабый свет просачивался из прямоугольного отверстия где-то возле потолка. Если встать на стул, можно было увидеть ноги редких прохожих.

Томас, один из бывших парней Анны, был возмущен ее внезапным исчезновением. Он назвал ее предательницей, а меня — идиоткой, готовой все простить подруге. «Так нельзя поступать, — твердил он в тысячный раз, — так никто не делает». Я почувствовала себя полнейшей дурой, оказавшись среди преданных Анной людей.

Томас сидел напротив меня с красными глазами — возможно, перебрал или накурился. Он был родом из Сконе, учился на врача, но бросил. Несколько лет колесил по Франции и теперь, общаясь с нами, с легкостью переходил с одного языка на другой: английский, французский, а иногда испанский.

Сгустились сумерки, и мы снова в баре отеля слушали прилив. Патрисия, единственная француженка в нашей компании, сидела, по своему обыкновению положив ноги на стул, и курила. Рядом с ней я чувствовала себя взрослой и серьезной.

Собака Томаса, немецкая овчарка, которая всегда следовала за хозяином по пятам, лежала под столом. Томас предложил оставлять ее на ночь со мной, решив, что мне небезопасно ночевать одной. Собака поднимала голову, когда произносили ее имя, и била хвостом по полу. Томас смотрел на меня так, словно в том, что я осталась одна и стала очередной женщиной, о которой ему пришлось заботиться, была моя вина. Мне не понравился его взгляд, и я сказала, что справлюсь сама. Но в конце концов последнее слово все же осталось за Томасом. Он высадил меня и овчарку перед моим флигелем и укатил на своем старом «мерседесе». Сначала собака скулила и никак не могла успокоиться, но потом легла под кровать и со вздохом заснула.

На рассвете я пробудилась от странного скребущего звука и в слабом свете из оконного проема увидела, как собака мечется во сне, будто ей снится погоня. Я не осмелилась протянуть руку и погладить ее жесткую шерсть.

Когда мы проснулись в следующий раз, в комнате было душно, и мы быстро вышли на улицу. Томас уже сидел на ступеньках, поджидая нас. Мне стало не по себе, потому что сегодня встречались он, я и собака, а не он, Анна и я. Я заменяю ему Анну? А может, играю ее роль? На эти сомнения у меня не было ответа.

Томас занимался серфингом и каждый день отправлялся на поиски самых высоких волн. Наблюдая из окна его большого черного автомобиля, как один красивый пляж сменяет другой, я представляла себе карты, которые висели в комнате Анны всю зиму. Со временем все зеленые и фиолетовые линии, отмечавшие наши маршруты, выцвели и исчезли в безбрежном синем море. Только линии цвета морской волны продолжали сиять так же ярко, как сейчас сверкала передо мною вода. Зимними холодными вечерами мы мечтали о странствиях по самым далеким странам. Наш путь не заканчивался ни во Франции, ни в Испании. Мы собирались дальше на юг, в Африку, ради этого мы работали как проклятые в скучном ночном кафе возле площади Норра Банторгет.

Прошло несколько недель после отъезда Анны. Каждый день новые берега, новые ветра. Мир превращался в одно беспредельное море и нескончаемое побережье, но странным образом этого было достаточно. Собака привыкла ко мне и смотрела на меня, когда я провожала взглядом красную доску Томаса, тонущую в объятиях Атлантики. А потом мы обе проваливались в душный сон, устав от солнца и ожидания. Собака ждала только своего хозяина, а я… Иногда мне казалось, что я жду Анну. Не ее возвращения, а чего-то связанного с ней. Она удерживала меня, даже когда ее не было рядом. Я существовала в ее тени, превратилась в ее призрак, перестав быть самой собой. Я была далеко от дома, почти каждый день проводила с мужчиной, который хотел, чтобы рядом оказалась Анна. И уже не понимала, кто я на самом деле.

А потом была ночь, когда приехал Томас. До этого мы не позволяли себе никаких объятий, разве что целовались по-дружески в щечку на французский манер. Я спала, а собака, казалось, не слышала шагов по коридору, пока из-за двери не раздалось жесткое «место!». И когда он ворвался в комнату, собака не стала меня защищать.

На следующий день мы с Томасом и собакой уехали далеко в горы, туда, где прежде не бывали. Он извинился за то, что не показывал мне ничего, кроме пляжей и баров. Мы молча сидели в машине, и я старалась не думать о случившемся. Я смотрела на его руки, лежавшие на руле. Правое запястье обвивали три сине-зеленых дельфина — татуировка в виде браслета. У одного из них была выемка на носу — наверное, игла с краской соскользнула в этом месте. Я посмотрела на свои руки. Ледяные пальцы болели, а внутри меня была полная пустота. Отвернувшись, я смотрела в окно на бесконечные поля, зеленые горы и коров с бубенчиками. Разве в Пиренеях могут быть коровы без бубенчиков?

Вечером мы остановились у небольшого ресторана. Мы ехали весь день, устали, и, когда вышли из машины, у меня болел живот. Встретил нас сам хозяин — пожилой мужчина в фартуке, с добрыми синими глазами. Оказалось, они с Томасом знакомы, и он быстро нас обслужил. Подливая нам вина, он незаметно провел рукой по моим волосам — быть может, сравнивал их с волосами Анны. Я не знала, бывали ли они где-то еще, кроме пляжа, но после ее отъезда мы с Томасом о ней больше не говорили.

После ужина я выбрала самую дальнюю кровать у окна в большой комнате, предложенной нам хозяином, как вдруг снова послышался звон коровьих бубенчиков.

Прежде чем оставить нас одних, хозяин растопил камин, повернулся ко мне и сказал, что Томас — замечательный парень. В полудреме мне привиделось, что комната заполнилась мужчинами. В центре стояли Томас и Анна, она ела большой бутерброд и смеялась. Крошки хлеба и кусочки салата падали ей на сандалии, щека испачкалась майонезом. Я по-прежнему чувствовала пустоту, голод и недомогание.

В горах мы провели неделю, но Томас больше не прикасался ко мне. В последний день мы заехали очень высоко, где дождь сменился снегом, и замерзли. А на обратном пути, пытаясь согреться, включили обогреватель на полную мощь, так что стекла запотели. Заметив по пути в маленькой деревушке телефонную будку, я попросила Томаса остановиться. Он рассмеялся и поехал дальше, сказав, что не видит необходимости общаться с внешним миром, однако вскоре повернул обратно.

Автомат поначалу показался мне неисправным, но монеты с грохотом провалились, и я смогла набрать длинный номер телефона родителей Анны. После трех гудков ответил ее отец, который, как всегда жизнерадостно, сообщил, что они ждали звонка от нас. Я ответила, что по дороге не попалось ни одного телефона. В трубке я услышала радостные возгласы матери Анны — она наверняка подумала, что звонит дочь. Отец спросил, где мы находимся, и я сказала полуправду: «В горах с друзьями. Анна ненадолго отъехала и попросила меня позвонить, ведь вы ждете звонка в ее день рождения».

Сама Анна всегда забывала это сделать, каждое лето мне приходилось напоминать ей. Я не могла вынести мысли о том, как волнуются ее родители на острове Удден. Когда трубку взяла мать, она попросила меня обнять Анну и передать поздравления, добавив, что сосед на другой стороне острова, «ты, конечно, помнишь Ингвара», поднял, как обычно, флаги в честь дня рождения ее дочери и сегодня состоится праздничный ужин. Две старшие сестры Анны со своими семьями гостили у родителей. Погода стояла безоблачная, море уже нагрелось.

Томас вылез из машины и, прислонясь к ней, свертывал самокрутку. Мелкий дождь создавал влажную пелену. Я уставилась на телефонный диск и думала о том, как звучал голос Анны, когда она брала трубку в родительском доме. Она единственная из всех, кого я знала, быстро проговаривала цифры телефонного номера. Это было довольно старомодно и в общем-то ей несвойственно. Голос ее всегда поднимался на последней цифре. На цифре восемь. Серо-белый пластмассовый аппарат в их доме висел на стене под полкой с радио и фотографиями в рамках, в комнате, которую они называли залом. Телефонный шнур всегда сворачивался в клубок.

Мы продолжали спускаться по серпантину к морю, вскоре выглянуло солнце. Томас протянул мне свои сигареты, хотя знал, что я не люблю курить. Казалось, что, пока мы были в отъезде, город расплавился от жары и множества туристов, но, вероятно, я просто привыкла к мычанию коров, перезвону бубенчиков и склонам зеленых гор. Солнце слепило глаза, бедра прилипали к кожаному сиденью автомобиля. От запаха табака стучало в висках.

Томас высадил меня у флигеля, сказав, что мы увидимся позже, как обычно, в баре отеля «Побережье басков». Потянувшись в машину за рюкзаком, я почувствовала на щеке горячее дыхание собаки.

Я стояла на улице, пока автомобиль Томаса не исчез из виду, а звук мотора не слился с шумом движения на улице Королевы, затем спустилась и отперла свою комнату. На маленьком столике за дверью лежала туристическая брошюра. Рисунок на первой странице изображал незнакомое уличное кафе. На полу — листок с логотипом отеля. Сообщение от Анны было написано ее характерным размашистым почерком: «Не трогай его. Пожалуйста».

Я побросала вещи в рюкзак, положила деньги за комнату на столик и черкнула пару слов благодарности хозяйке. Через десять минут я уже была на пути к вокзалу.

В отличие от меня, Анна была никудышным пловцом. Она плавала как маленький ребенок, ложилась у самой кромки воды и плескалась там или же ходила вдоль берега. На пирсе крепко держалась за край, осторожно опускаясь в воду. Она всегда говорила, что из-за белой кожи и веснушек быстро краснеет и обгорает, поэтому принимала солнечные ванны с большой осторожностью.

На Уддене не было специальных пирсов для купания или песчаных пляжей. Купаться приходилось, либо спрыгнув в воду с берега, либо в лагуне, где не видно дна, зато были плоские скалистые островки, на которых можно стоять.

Мы довольно быстро приноровились плавать вместе — осторожно входили в лагуну, держась за руки. Я окуналась первой, продолжая держать Анну за руку, пока она опускалась в воду. Потом мы ложились на поверхность воды, и, если не было больших волн, она осмеливалась иногда меня отпустить. Ее волосы растекались по воде, как солнечные перья. Иногда Анна поворачивалась и смотрела на меня. Воздушные пузырьки струились из ее открытого рта, руки и ноги были раскинуты как у паука, но выглядела она абсолютно спокойной. Однако боязнь воды и того, что таится в ее глубине, Анна так и не смогла преодолеть. Ее пугали рыбы, она страшилась наткнуться на разлагающееся тело утопленника. Рыбак Ингвар как-то рассказал ей, что утонувших в море всегда приносит в их залив, и во время войны к берегу прибивало много тел рыбаков, беженцев и солдат, которые зимой провалились под лед. По весне они всплывали — с почерневшей кожей, в истрепанной подо льдом в лохмотья зимней одежде, — а летом их относило течением в лагуну.

Мы с Анной не были подругами с детства, хотя так могло показаться, если поглядеть на наши одинаковые платья, обувь, украшения и прически. Одинаковый беспокойный цепкий взгляд, одинаковые лихорадочные влюбленности…

Мы были почти взрослыми, когда встретились на вечеринке: я только что начала жить самостоятельно, а ей оставался год до окончания гимназии. И все же образ маленькой девочки, которую я никогда не знала, лучше всего сохранился в моей памяти. Рыжие локоны Анны развеваются на ветру, обгоняя меня, она бежит по скалам на острове Удден. Одно лето сменяет другое, Анна растет и хорошеет, большой дом с облупившейся краской блестит в лунном свете. Вот ее родители, братья и сестры, они смотрят друг на друга… Я вижу мир так, как видит его Анна, — в виде большой карты. Эти образы детства четки и прозрачны, как стекло, хотя меня там, в ее детстве, не было и я не знаю, как все происходило на самом деле. Воображение рисует ее детскую фигурку, переносит ее нынешнюю в прошлое, где она становится ребенком. Она везде в том числе в людях, которых я узнала позже, занимавших ее комнату в моей квартире в Черрторпе. Она в других моих подругах. Но Анна совсем не похожа на них.

Схватив рюкзак, я выскочила на улицу и бежала всю дорогу до вокзала. Ночной поезд до Лиона и Парижа был уже подан, и мне даже удалось купить спальное место в купе. Кондуктор удовлетворенно захлопнул папку с билетами и объявил, что последнее место продано. В узком теплом коридоре пахло туалетом. Кондуктор указал мне на верхнюю полку в последнем купе. Две загорелые немки, блестящие от жары и ночного крема, уже легли. Я забралась на свое место и уснула, даже не стянув джинсы. Во сне я видела Томаса. Снова и снова он приходил с собакой на набережную и садился за самый дальний столик, как всегда. Он сидел с бокалом пива в слабом свете бара, собака бегала вдоль берега, облаивая ящериц и птиц, а поезд медленно ехал на север, сопровождаемый стуком колес и беспокойными сновидениями.

Утро я встретила в Париже, а уже через день была в Стокгольме. От поездки остались обрывочные воспоминания — ожидание, бегающая по пляжу собака, мерный стук вагонных колес. Собака беспокойно ходила из стороны в сторону, терлась о руки Томаса или рылась в мясных объедках, которые выносили из кухни отеля. Влажные ночные часы переходили в рассвет, немки легко и бесшумно дышали во сне, течение времени устремилось в новый день. Сверкала голубая пропасть Атлантики, и в ярких солнечных лучах двигались его руки, напрягались мышцы на плечах и шее, склонялась голова, слюна блестела в уголке рта.