Читаем Зелень. Трава. Благодать. онлайн бесплатно

Аллилуйя, сто тысяч вонючих чертей. Майк Шмидт уселся помочиться.

Как дела, долбоеб? Меня зовут Генри Тобиас Тухи. Я люблю Господа Иисуса Христа, рок-н-ролл и Грейс Макклейн — только не в этом порядке. Могу я испросить у Тебя благословения? И свидетеля в придачу. Я иду к вам со святым именем Господа, Яхве, Большого Члена, Ока Небесного, Кого Бы Там Ни Было на устах. Мне было видение: Он явился предо мной и во имя любви возвестил мне мое предназначение. Он сказал: Генри, сделай так, чтобы Грейс стала твоей женой. Спой ей песню и предложи выйти за тебя на глазах у всей свадебной толпы. Соверши это ради ее любви, ради того, чтобы твои родители вновь полюбили друг друга и твой депрессивный старший брат наконец очнулся от унылого сна. Только-то и всего, Большой Брат? Нет проблем. Да будет исполнена Воля Твоя.

Доброе утро, улица Святого Патрика. Доброе утро, Филадельфия. Город братской любви. Город тупиков и одностороннего движения. Цветущая метрополия, средоточие торговли, центр притяжения и самовыражения преступников — как организованных, так и не очень. Вотчина «Филлиз», «Флайерз», «Сиксерз» и «Иглз» [1]— именно в таком, бля, порядке. Доброе утро, Америка Северная, Южная, Латинская и Центральная. Доброе утро, Канада. Доброе утро, Россия, Чехословакия, Гондурас, Зимбабве, Бразилия, Пуэрто-Рико, Никарагуа, Австралия, Ирландия, Япония, Китай, Аппалачи, Чили, Мексика, Верхняя Монголия, Внешняя Монголия, Нижняя Монголия, Монголия Шиворот-навыворотная и Вверхтормашечная. Никого не забыл? Ну, тогда резкая пауза, говнюки.

За окном утро пятницы, прекрасное утро последнего уикэнда летних каникул, 1984. В спальне, которую я делю со своим старшим братом Стивеном Джозефом Тухи, солнце пробивается через шторы с символикой НФЛ [2]. Ему восемнадцать, он пьет. Он спит подо мной на нижней койке. Стивен громко храпит, на подушке у него блевотина, и, скорее всего, он не помнит, как вчера бился на кулаках с нашим отцом, Фрэнсисом Натаниэлом Младшим.

Ночные драки Стивена с Фрэнсисом Младшим уже стали семейной традицией. Ночь Битвы смотрите каждый вечер дома у Тухи. В этом углу с довольно потерянным видом расположился наш неудачник, Стивен Тухи, рост — пять футов девять дюймов, вес — пятьдесят фунтов с небольшим. Курносый с Кружкой под Носом. В противоположном углу — рост пять футов семь дюймов, вес восемьдесят с чем-то — находится наш чемпион, Фрэнсис Натаниэл Тухи Младший, Фрэнсис Боепочтальон, у которого на спине растительность гуще, чем на голове.

Мне нужен чистый бой, ребята. Никаких клинчей, никаких ударов в затылок. И потише, чтобы соседи опять не вызвали копов, а Сесилия Реджина Тухи Младшая, известная также под именем Сес, не разревелась. Пожалуйста, воздержитесь от нанесения увечий Фрэнсису Натаниэлу Тухи Третьему, когда тот прибежит к нам в гостиную из соседнего дома, чтобы положить конец схватке. И самое главное, постарайтесь драться подальше от телевизора, к которому недавно подвели кабель. Свалив на пол телевизор с кабелем, вы совершите грех еще более ужасный, чем если бы вы помочились в священнический потир, так что коли уж придется крушить мебель, то начните с кресла или кофейного столика.

Командные часы «Филадельфия Филлиз» у меня на руке показывают десять тридцать. Черт. Сейчас я уже должен был встретиться с моим лучшим другом Бобби Джеймсом. Однако меня это не беспокоит. Подойду через часок, после того как оденусь и причешусь. Но прежде всего следует заняться Майком Шмидтом. Наверное, придется объяснить, кто он такой, в том случае, если А) ты телка, либо же, в случае Б), если ты парнишка, который играется в куколки. Майк Шмидт — третий игрок «Филлиз» и мой злейший враг по причинам, которые я не желаю сейчас обсуждать, потому что эта тема для меня больная. Я пытаюсь устаканить свою жизнь после Происшествия. Точно в десяточку. Шарик жвачки, которым я плюнул в этого говнюка, угодил ему прямо в длинный шнобель, присоединившись к сотням себе подобных. Я делаю так каждое утро. Это такая терапия. Мне уже лучше.

Я иду по коридору, минуя ванную и комнату Сес прямиком в родительскую спальню, где стоят пластинки Сесилии Тухи. Коллекция впечатляет, как и моя шевелюра. У нее есть абсолютно все альбомы, выпущенные с 1950 по 1979 год. Долгоиграющие пластинки рядами выстроились на полках вдоль стен, а те, что на 45 оборотов, — в разваливающихся шкафчиках. К ним-то я и направляюсь — нет времени слушать целый альбом. Чего бы такое послушать? Ага, вот оно: «Let It All Hang Out» Хоумбрз. Хорошая пластинка. Я вынимаю ее из чехла и иду в комнату Сес, где стоит проигрыватель, а также проходят репетиции нашей группы под названием «Филобудильник». Я опускаю иглу. Песня начинается с проповеди. Слышно, как хлопают. Я принимаюсь плясать в белых трусах, подпевая вслед за пластинкой. Признайтесь честно, вы когда-нибудь слышали такие ритмы в белой музыке? Ну, скажите, что да. А я над вами посмеюсь.

— Генри, заткни хлебало и выключи это дерьмо, — орет Стивен, не вставая с кровати.

Я убавляю звук, прекращаю петь и опять несусь в ванную. Вот я уже перед зеркалом, а Хоумбрз всё продолжают петь. Быстрая проверка подмышек на наличие волос не приносит положительных результатов. Долбаный карась, думаю я про себя, в то время как Стивен, шатаясь, заваливается в ванную, преклоняет колена и блюет в унитаз.

— Йоу. Сдается мне, Генри, ты сегодня не в форме.

У Стивена ярко-зеленые глаза, даже когда он блюет в унитаз после пьянки. На голове у него шухер из черных, слипшихся сосульками волос. Росту в нем пять футов девять дюймов, смазливый, но до меня ему, конечно, далеко. Смазливый — не более того, по моей собственной долбаной шкале. Вам любая телка скажет — или я.

— Йоу. С чего ты взял? — спрашиваю я, смачивая волосы под струей из крана.

— Да что ни возьми. Музыка. Прическа. Проповедь. — Тут он снова блюет.

— Не читал я никаких проповедей. Это тоже была запись с пластинки. Я просто подпевал, придурок.

— Может, и так, — говорит он, — но я слышал, как ты повторял то фуфло, что проповедники гонят по телеку.

— И чё дальше? — спрашиваю его я. — Они прикольные. Тебе не кажется?

Я смотрю проповедников по кабелю и мотаю себе их прически и стиль одежды. А если не проповедников, смотрю юмористов. Та же фигня, только у этих прически катят, а некоторые отдельные придурки еще и одеваются дерьмово.

— Мне-то откуда знать, — говорит он. — Я их не смотрю.

Блюет.

— Ты много теряешь, — сообщаю я ему в ответ.

— Если уж на то пошло, — говорит он, — мне больше нравится, когда ты подражаешь юмористам.

— Никому я не подражаю, ты, дятел долбаный. Я сейчас, — говорю я и, злой как черт, возвращаюсь в спальню. Открываю верхнюю дверцу шкафа — там в надежной коробке хранится Зеленухыч, моя расческа. Я снимаю крышку с коробки, достаю оттуда коричневую сумку, открываю пакетик из-под сэндвичей, разворачиваю спрятанный там платок — и вот у меня в руках Зеленухыч, этот трепаный, несгибаемый ублюдок.

— Какие проблемы, чувак? — говорю я ему. Да, я разговариваю со своей расческой. Зеленухыч, человек действия, молчит мне в ответ. Я отвожу его в ванную, а Стивен уже успел уснуть, примостившись на унитазе. Он набрал пятнадцать фунтов с тех пор, как в прошлом июне закончил школу с аттестатом, который теперь пригодится ему для того, чтобы, лежа в луже на улице, укрывать голову от дождя (это если верить угрозам Фрэнсиса Младшего).

Стивен начал пить после того, как его девушка Мэган погибла в автокатастрофе в квартале от нашего дома. Месяц спустя, будучи уже без пяти минут выпускником, он бросил футбол. Его оценки поползли вниз. В нем куда-то подевалась его личность. Раньше он всех всегда смешил. Рядом с ним всем было весело, всем становилось легче жить, особенно мне. Он был моим кумиром. Если драка шла из-за фигни, он всегда мог ее прекратить буквально парой шуток. Не бывало такого, чтобы он не улыбался. Когда он входил в комнату, все сразу оживлялись. А потом погибла Мэган, и у него все пошло кувырком. Сюда влез еще Фрэнсис Младший, и с тех пор все покатилось по наклонной. Стивен напивается, приходит домой, рубится на кулаках с Фрэнсисом Младшим и затем отключается. На следующее утро он просыпается, блюет в унитаз, засыпает на унитазе, потом снова просыпается и начинает расспрашивать меня про вчерашний вечер, поскольку сам ничего не помнит.

— Генри, ты сегодня папу уже видел? — спрашивает Стивен.

— Нет, — отвечаю я. — Не видел с вашей вчерашней драки.

— Что? — спрашивает он. — Когда это мы с ним подрались?

— Издеваешься?

— Нет. Я помню, как вернулся домой, и еще была проблема, когда не мог подняться по лестнице.

Я втираю себе в волосы две капли геля. Дальше зачесываю волосы строго назад. Теперь можно делать пробор посередине, но мне хочется рассказать Стивену всю вчерашнюю херню. Я могу делать только что-нибудь одно. Но тогда это будет несправедливо по отношению к Стивену или же, наоборот, к моим волосам.

— Да, на лестнице у тебя и впрямь были проблемы, — говорю я ему.

— Ну вот, а я про что, — произносит он с облегчением.

— Папа и Фрэнни поволоклитебя наверх. А то так бы и замерз на улице. Так что сам смотри, были у тебя проблемы или нет.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Я шел за папой или папа шел за мной? — спрашивает он.

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Я стоял наверху, жевал конфетки и тянучку и оформлял билеты на предстоящий бой.

— Заткнись. Что я ему говорил?

— Точно не помню. Как обычно. Пошел на хрен, отъебись, отсоси, педрила.

— Я упоминал про то, что папа пялит миссис Куни за спиной у нашей мамы? — интересуется Стивен.

Фрэнсис Младший изменяет жене, нашей маме, Сесилии Регине Тухи Старшей, с миссис Куни, которая живет в конце квартала напротив. А наш дом стоит последним на этой стороне. Если представить себе улицу Святого Патрика в виде прямоугольника, то дорога от дома Тухи к дому Куни как раз поделит ее на два треугольника.

— Нет, такого не припомню, — отвечаю я.

— Мама плакала?

— Угу.

— Вот черт. Что еще было?

Неожиданно у меня пропадает всякое желание рассказывать дальше. Во-первых, я до сих пор не сделал пробор. Во-вторых, я до сих пор не сделал пробор. Упоминание о приезде полиции или о его рыданиях в данный момент ни к чему хорошему не приведут. Самое время заняться прической.

— Все не так ужасно, — говорю я. — Ну, сшиб там пару хреней.

— И все, больше ничего? Ты уверен, что я при маме не наговорил всяких глупостей?

— Уверен. В любом случае, она ведь в курсе, правда?

— Но это не значит, что ей надо все разжевать по слогам, не стоит мешать жанры. — Тут он снова блюет.

— Красиво пошло, — говорю я, — но мне надо уложить волосы, приятель. Иди еще поспи.

— Да, еще чуть-чуть и пойду, — отзывается он, и тут его выворачивает наизнанку. — Ну вот, чуть полегчало. Удачного дня, малыш Генри. Накинь на себя чего-нибудь. А то если отправишься на улицу прямо так, сбегутся телки и напихают долларов тебе в трусы.

Он со стонами удаляется в спальню, по дороге нервно и немного испуганно бормоча что-то про жизнь, которая катится к чертям. Меня возбуждает мысль о телках, пихающих баксы мне в трусы. Вставший у меня в белых трусах член отражается в зеркале. Что ты будешь делать с этой гребаной штуковиной? Знать бы, как его угомонить. В библиотеку записаться, что ли? Ну хватит, пора отвлечься от стояка и переключиться на прическу.

Она (прическа) уже почти стоит колом, и неплохо бы залезть под душ с шампунем и начать все с нуля, но не такой уж я дурак. Я не из тех, кого обычно называют чистюлями. Я делаю пробор и распушаю волосы — это раз плюнуть; теперь одеколон. Поделюсь секретом: когда пшикаешь спреем голову, не смотри на инструкцию по применению. Надо, чтобы баллончик шипел без малого три минуты. И непроницаемая мгла да сгустится над ванной так, чтобы твой собственный пердеж звучал отголосками туманного горна. Так, то сделал, это сделал. Теперь, когда волосы в порядке, можно одеваться.

Но сначала окинуть прическу беглым взглядом на предмет соответствия писку моды. Слухи о пользе от ежедневного принятия душа сильно преувеличены. Нет такой необходимости. Я придерживаюсь расписания понедельник — среда — пятница. Воскресенье — День Господень, а посему грешно по таким дням тешить свое тщеславие, исполняя ритуалы типа купания. Однако ухаживать за прической и воздерживаться от купания — это лишь два шага на пути к сногсшибательной внешности.

Шаг третий — выбор одежды, которая бы выделяла тебя из стада. Каким образом? Очень просто. Старайся не носить футболки с логотипами спортивных команд, если, конечно, не собираешься торчать весь день под днищем машины или кормить помоями свиней. Натяни лучше рубашку с воротником вроде той, какую я надеваю в данный момент. Попробуй-ка подбери себе такую же крутую рубашку, как моя с лосями, чтоб так же выгодно тебя подавала. Не обращай внимания на фырканье и бульканье в ванной — это Стивен. С шортами попроще. К рубашке с лосями имеет смысл надевать только шорты из шотландки. Девка вроде Грейс точно не устоит. А обуюсь, пожалуй, в черные беговые кеды с желтой полоской. Пусть они немного выбиваются из цветовой гаммы: если обувка не подходит к одежде — это не смертельно. Теперь самое время запихнуть Зеленухыча в носок для быстрого доступа в походных условиях.

Прикид нельзя считать законченным, если на тебе не надето ни одной вещи во славу Иеговы. Лучше что-нибудь неброское, скажем, наплечники. Это что-то вроде шнурков, к которым прикреплены два ярлычка с изображением святых. Наплечники нужно носить как двойное ожерелье: одна картинка спереди, другая сзади. И что особенно замечательно, наплечники — это гарантированный пропуск на выход из ада. Стоит умереть в наплечниках — и отправляешься прямиком в рай. Без вопросов.