Читаем Философия служения полковника Пашкова онлайн бесплатно

© Шерил Коррадо, 2000

© Русское издание, «Библия для всех», 2005

В. А. Пашков (1831–1902), отставной полковник, общественный деятель и владелец тринадцати имений, был главой евангельского движения в Санкт-Петербурге в конце XIX века. Как писал о нем В. Г. Чертков, близкий друг Л. Н. Толстого, Пашков «просто, приняв… евангелическое понимание христианского учения, старался распространять его проповедью». Начав читать о нем как о предмете научно-исторического исследования, я вскоре убедилась, что Пашков должен служить образцом и для всех сегодняшних верующих, находящихся в совершенно иных обстоятельствах. Меня поражали его желание служить как людям высшего общества, так и самым низким слоям российского населения, его преданность Богу в хорошие и плохие времена, в петербургском особняке и в изгнании. Я удивлялась, читая о том, как его последователи оставались верными Богу и в годы веротерпимости, и во времена гонений, чтобы потом объединиться с другими оставшимися в стране верующими под названием евангельских христиан, которые позднее стали называться евангельскими христианами-баптистами и до сих пор служат Господу во всех регионах России.

Данная книга является попыткой определить философию служения Пашкова. Пользуясь моделью В. Франкена[1], я пыталась найти ответы на следующие вопросы.

1. Каким был окружающий мир, в котором жили Пашков и его последователи, и какие факторы повлияли на их восприятие веры, на зародившиеся от этой веры планы, проекты и на плоды их служения?

2. Какое у Пашкова мировоззрение, т. е. как он понимал себя, мир, Бога и какая взаимосвязь между всем этим?

3. Какое поле деятельности избрал для себя Пашков, исходя из своего мировоззрения и окружающей действительности? Иными словами, как он понимал Божью волю в своей жизни?

4. Какое конкретное воплощение получили эти планы и проекты, и каковы были их результаты?

5. Какое влияние имели пашковцы на российское общество, и особенно на будущих русских верующих?

6. Какие уроки мы могли бы извлечь из примера Пашкова и его последователей для своей личной духовной жизни, для служения Богу в современной России и вообще, для служения Богу по всему миру?

Я надеюсь, что история пашковцев станет для российских верующих любопытным открытием, прекрасным стимулом для размышления и ободрением во взаимоотношениях с Богом и в служении Ему там, где они находятся.

Данная работа была написана в 2000 году в качестве диссертации для защиты ученой степени магистра христианской педагогики в Уитон-колледже, США. Мне хотелось бы выразить благодарность за поддержку и помощь моим научным руководителям Марку Эллиотту и Лайлу Дорсетту и всем тем, кто помогал мне в этом исследовании. Кроме того, я хочу поблагодарить М. С. Каретникову, специалиста по истории русских евангельских христиан и баптистов, которая перевела мою работу на русский язык, а также издательство «Библия для всех», которое помогло мне поделиться историей пашковцев с российскими читателями.

Мне хотелось бы присоединиться к молитве самого Пашкова и его последователя, графа Корфа, которые писали: «Вспомнимте, братья: Христос умер для того, чтобы рассеянных чад Божьих собрать воедино, дабы составить из них одно стадо, имеющее одного Пастыря. Да соберет же Господь нас вокруг Себя с тем, чтобы научить нас охранять единство духа в союзе мира».

В 1874 году многие в России испытывали недовольство. Реформы «царя-освободителя» Александра II, за которые шла такая долгая и напряженная борьба, привели к новым проблемам. Многие дворяне, выступавшие против реформ с самого начала, были разозлены и боялись молодых революционеров, распространяющих свои идеи по всей стране. Но ни те, ни другие не представляли собой большинства населения. Большинством были крестьяне.

Освобожденные императорским указом 1861 года, крестьяне не получили желанной свободы, она не давалась им просто и легко. Даже в 1888 году британский журналист отмечал, что многие крестьяне по-прежнему оставались в нищете, их жизнь была полна пороков, включая «отсутствие предусмотрительности, безразличие к истине и беспечный образ жизни, естественный для тех, у кого нет иного будущего, кроме как умереть, как и жили, – в рабстве»[2]. У освобожденных по закону крестьян практически и экономически не оставалось другого выбора, как посылать своих сыновей работать на фабрики; отцы семейств оставляли тех, кого любили, в деревнях – справляться с сельскохозяйственными обязанностями.

Крестьянские общины управлялись «миром» – типом самоуправления с абсолютной властью над его членами. «Мир» следил за полевыми работами и распределением продуктов – типичной крестьянской еды, состоявшей из капусты, гречи или ржи с молоком или яйцами. Такая жизнь разительно отличалась от экстравагантного образа жизни высшего класса. В то время как многие просвещенные русские возражали против этой строгой автономии и общинной жизни, она хорошо показывала взгляд русского крестьянина на самого себя не как на личность.

Уровень образования среди крестьян медленно повышался, но в 1874 году подавляющее большинство было все еще неспособно читать. Английский приезжий Генри Лансделл сообщал, например, что из двух тысяч русских православных прихожан в Канске и окрестных деревнях в 1879 году только сто человек (примерно) могли читать. Но и это было потрясающим изменением по сравнению с началом века, когда только один из тысячи русских умел читать. Вместе с растущей грамотностью возникла проблема: что именно читать? Стед указывал, что даже в Ясной Поляне, имении выдающегося писателя-реформатора и религиозного лидера Льва Толстого, в пяти сгоревших крестьянских домах – сгоревших «по воле Божьей» – не было найдено ни одной книги[3].

Европейцев поражало единообразие провинциальных городов: «Если вы видели один или два, вы знаете их все». В каждом был общественный парк, собор, дом губернатора, больница и тюрьма[4]. Однако едва ли 20 млн. из 120 млн. русских жило в городах. Большинство населения жило в «жалких одноэтажных избах из глины, кирпича или дерева с соломенными или покрытыми дранкой крышами»[5]. Такие деревушки были часто полуразрушенными из-за нищеты своих новоосвобожденных обитателей. Мосты, например, были особенно опасны, и крестьяне, как говорили, избегали их всеми силами. Петр Шувалов, петербургский дворянин, государственный деятель, адъютант царя, так объяснял свою привычку пересекать реку вброд, а не проезжать по мосту: «Если вода в реке не очень глубока, то в России лучше проезжать по любой стороне от моста, чем по мосту, так будет безопаснее»[6].

В противоположность европейскому низшему классу, у русских крестьян в 1870-е годы была крепкая религиозная вера. На Западе Просвещение оказало свое влияние на низшие классы, заставив их относиться к религии с подозрением, в России же люди соединяли народные верования, русскую православную традицию и привязанность к иконам и к Священному Писанию (которое они обычно не способны были читать). Знание крестьянами церковных доктрин было минимальным. Граф Лев Толстой считал, что ни один из десяти крестьян практически не понимал учения о Троице. «Я, кажется, опросил сотни пилигримов, как они понимают учение о Троице, и из них я не припомню и шести, кто мог назвать хотя бы Личности Троицы. Как правило, они отвечали, что Троица состоит из Иисуса, Богоматери и святого Николая»[7].

Взгляды русского крестьянина на мир резко отличались от европейских или взглядов образованных и привилегированных классов. В то время как их окружающий мир – мир полей и деревень – был привычным и естественным, все остальное, выходившее за пределы этого мира, было одинаково неизвестным и невидимым – Бог, Небеса, царь, Санкт-Петербург, газеты или парламенты. идея голосования за политических лидеров была столь чужеродной, что для «крестьянина это было все равно, что определять иерархию ангелов или решать голосованием вращение планет»[8]. Трагедии воспринимались как выражение «Божьей воли», и крестьяне не проявляли страха смерти. Царь в Петербурге был не только правителем Империи, но и «представителем Бога, поставленным Небом править нацией»[9]. Совсем не озабоченный тем, кто именно сидел на троне, и верящий, что царь был назначен Самим Богом, крестьянин «выражал почтение своему правителю почти суеверное». И однако, несмотря на эту кажущуюся наивность, русские крестьяне – как и вообще русские – были далеки от кротости и беспомощности. Императрица Екатерина II примерно веком раньше характеризовала своих подданных как «отличающихся проницательностью, здравым смыслом и энергией». Пинкертон, соглашаясь с этим, описывает русских так:

«Это самый проницательный и хитрый народ, какой я только встречал. Ни еврей, ни грек их не перехитрит. Эти качества обнаруживаются не только в просвещенных классах общества; они являются столь же заметными в бородатом крестьянине, как и в образованном князе. Нет другого такого языка среди тех, с которыми я знаком, где было бы столько же способов выражения хитрости и обмана. И об этом необходимо помнить человеку, идущему на московский или петербургский базар, – он должен быть постоянно начеку»[10].

Некоторые изменения все же происходят в крестьянском мире. Все больше крестьян мигрируют в города, они не могут содержать свои семьи на тощем участке земли, данном им при освобождении. Жемчуга и меха современных горожан представляли собой разительный контраст с валенками и полушубками новоприбывших крестьян. Опыт работы на фабриках, в магазинах, гостиницах и ресторанах заставлял крестьян ставить под сомнение свое традиционное благочестие, а роскошь, которую они видели вокруг себя, вызывала недовольство тем, как жили их предки веками. Во время своей поездки в Россию в 1887 году датский литературный критик Георг Брандес заметил, что «сто пятьдесят рабочих спали в одной тесной комнате. Койки были приделаны к стене, так что люди спали, как в каютах на борту корабля… Обстановка была точно как в собачьей будке… Ели едва сваренную кашу. Остальное – это был несъедобный хлеб и квас, который тоже нельзя было пить, с кусочками огурца в нем»[11]. Вместе с бедностью и социальным беспорядком пришли пьянство и разврат, что повело к целому ряду официальных попыток противостать этой тенденции, вплоть до принудительного посещения образовательных и религиозных программ.

Из-за холодной погоды и далеких расстояний извозчики играли важную роль в жизни и экономике Петербурга. Было подсчитано, что каждую зиму 25 тысяч крестьян уезжали на заработки управлять каретами и санями, а летом возвращались домой. Их узнавали по росту и особой одежде. Англичанин д-р Арчибальд Мак-Кейг, посетивший Россию, так описывал свое первое впечатление от кучера:

«Красивый высокий мужчина в просторной одежде и соответственно толстый, нет, толстый вне всякого соответствия, потому что величина его обхвата была поразительной. Но я скоро узнал, что это было одно из отличий кучеров – быть огромных размеров, и для этого они обкладывали себя подушками. И наш кучер, и так крупный по природе, еще увеличивал свой размер подушками»[12].

В противоположность тусклому существованию крестьян, русские аристократы вели роскошный образ жизни. Обе эти группы почти не имели контактов и весьма смутно сознавали существование друг друга. Детям аристократов не разрешали играть с деревенскими детьми[13], и даже домашние слуги жили в своем собственном мире, удаляясь в свои комнатки после ужина и не появляясь до следующего утра, если их не требовали. Даже в 1900-е годы, когда страна быстро двигалась по пути реформ, многие представители высшего класса говорили о крестьянах: «Просто животные! Скоты! Их невозможно образовать»[14].

Образ жизни аристократов был очень похож на стиль жизни европейского высшего общества, в котором многие из них проводили немалое время. Санкт-Петербург был одним из самых многоязычных городов мира. Французский был принятым языком общества, и на английском тоже разговаривали бегло. Репетиторы из Франции или Англии учили детей дома с раннего возраста. Язык тоже разделял русское общество, потому что крестьяне говорили только по-русски, и это было преградой к изменению их социального положения: они не могли занимать важного места в обществе.

В то время как крестьяне летом тяжко трудились на своих полях, большинство аристократов покидали свои дома, чтобы жить в имениях или на море[15]. После революции 1917 года утрата этого изнеженного существования причинила аристократам наибольшие страдания. В противоположность полуразрушенным деревням, столица Санкт-Петербург была элегантна и современна. В 1890-х гг. англичанка, посетившая столицу, описывала Санкт-Петербург как «волшебную сказку со снегом, горящими фонарями, санями…». Построенный на болоте и «окруженный пустыней», Санкт-Петербург, как его описал Георг Брандес, имел «свой величественный стиль и наполовину европейское, наполовину варварское великолепие»[16].

Три-четыре ряда карет, везущие элегантных мужчин и женщин, выстраивались вдоль главной улицы города – Невского проспекта, а перед царским Зимним дворцом можно было видеть безобразный железный навес с огромным котлом – он давал возможность кучерам и слугам погреться во время холодных зимних месяцев.

Дворцы высшего класса, в противоположность одно-, двухкомнатным избам в деревне, были роскошны. Граф П. А. Граббе описывает квартиру своей семьи из тридцати комнат на втором этаже шестиэтажного особняка в стиле барокко как скромную: семьи большего достатка владели многочисленными дворцами и обширными поместьями. В тридцати комнатах семейства Граббе жило двадцать человек, и не менее одиннадцати из них были слугами[17]. Там были спальни, ванные, кабинеты, жилые комнаты, столовые, гостиные и зал для балов с огромным пианино и бронзовым канделябром. Если все это является описанием скромной квартиры на одном этаже, то можно вообразить себе роскошь и образ жизни богатых людей.