Читаем Микроб профессора Бакермана онлайн бесплатно

Последние дни декабря 1935 года. По тихим улицам мирного городка Брунвальда поспешно пробирается к себе домой профессор Герман Бакерман.

Толстый и румяный профессор весело улыбается, потирая свои пухлые руки и бормоча себе что-то под нос. Он только что открыл возможность создать нового микроба, который своей живучестью и зловредностью превосходил бы всех остальных, уже известных микробов, и это открытие и вызывает в нем безграничный восторг.

Каждому известно, что наука о микробах сделала за последние пятьдесят лет громадные успехи. Знаменитый француз, Луи Пастер, в середине прошедшего XIX века первый открыл существование микроорганизмов, входящих страшными массами в тело человека и производящих всевозможные болезни. Он назвал их микробами и указал, как узнавать, собирать и культивировать этих неуловимых простому глазу чудовищ.

В настоящее же время, т. е. в 1935 году, работы Пастера давно уже превзойдены трудами других ученых представителей всевозможных народностей, энергично принявшихся за интересное дело подробного ознакомления с болезнетворными началами. Теперь уже нет ни одной болезни, микроб которой не был бы узнан, классифицирован, снабжен надлежащей этикеткой и занесен в список.

Мы знаем теперь не только наружный вид, но даже нравы, привычки и вкусы всех микробов — земных, водяных и воздушных, и наука о них сделалась главным основанием медицины.

В Германии, как и во всем остальном мире, за последние тридцать лет произошли огромные перемены. Владычество каски и штыка наконец прекратилось. Профессора и мыслители снова, как и в давно былые времена, заняли надлежащее им место: они более не дрожат перед безусым унтер-офицером и период казарменного прозябания сменился периодом процветания наук и искусств.

Поэтому и благородный городок Брунвальд заключает в своих чистеньких стенах университет, превосходные лаборатории и замечательно ученых и дельных профессоров. Знаменитейший между местными учеными мужами бесспорно — Герман Бакерман. Будучи еще студентом, он решил посвятить свою жизнь всецело изучению микробов, и, как только стал профессором, сейчас же устроил образцовую лабораторию.

Из этой лаборатории он почти и не выходил. Отказавшись от всякой вольной практики, он проводил большую часть своего времени среди флаконов и сосудов с разными бульонами, в которых вскармливались микробы. Имея, таким образом, постоянно дело с сильнейшими ядами, он разными предосторожностями застраховал себя от их гибельного влияния. Между прочим, он целым рядом прививок различных болезней, начиная с менее опасных и кончая самыми ужасными, — сделал свой организм таким же невосприимчивым как камень. Но так как другие люди не были гарантированы от заражения, то профессор Бакерман устроил в конце своей лаборатории особую комнату, которую он в шутку назвал адской комнатой. В нее он никого не пускал и сам не выходил из нее, не подвергнув себя предварительно сильнейшей дезинфекции.

Итак, в описываемый нами день профессор Герман Бакерман был весел и доволен, как никогда. Он удачно решил интересную задачу, разрешением которой давно уже был занят. До сих пор знали только способы как обезвреживать самых злых и опасных микробов, но профессор Бакерман в добавок еще нашел средство превращать безобиднейший микроорганизм в ультра-опасный и зловредный.

Говоря зловредный, мы выражаемся не точно: микроб, так сказать, сотворенный профессором Бакерманом, не только зловреден, но прямо страшен и непобедим. Все известные до сих пор микробы убивают в день, самое большее, в полдня, да кроме того они не очень живучи: какой-нибудь пустяк может обессилить их, а то и совсем лишить болезнетворной способности. Профессор же Бакерман поставил себе целью добыть такого микроба, который мог-бы убить человека в течение одного часа, в дозе сотой или даже тысячной части капли, так чтобы невозможно было спасти пораженного им человека.

Бакерман пришел к своему открытию лишь постепенно.

"Микроб", говорил он в своих лекциях, "подобен человеческим существам. Нам, людям, нужна пища обязательно разнообразная. Чем питательнее и чем вкуснее наша пища, тем мы здоровее и бодрее. Точно также и микроб. Дайте им хорошей, разнообразной пищи, и вы сделаете их все более энергичными, увеличите все более их разрушительные способности, в чем именно и заключается намеченная мною задача".

В последние два месяца все заботы профессора Бакермана были направлены на усовершенствование его культурных бульонов, и он в этом отношении сделал такие громадные успехи, что превзошел самых лучших поваров. Свой последний бульон он составил из восьмидесяти различных пищевых продуктов, и микробы развивались в нем с поразительной быстротой и силой.

Мы не можем входить здесь в подробности технических приемов знаменитого профессора. Упомянем только, что благодаря усовершенствованным бульонам Бакермана и некоторым применениям электричества, которые он держал в тайне, был радикально изменен и превращен совершенно обычный микроб, тот самый микроб, который в таком громадном количестве кишит в испорченном сливочном масле. Подвергнув его строго последовательному ряду сложных процедур, он сделал из него настоящего Аттилу микробного мира.

Сотая часть капли, насыщенной этим микробом, убивала большую собаку в два часа с половиной; целая капля убивала в течение двух часов три тысячи кроликов. Само собой разумеется, что Бакерман не делал опытов над такой массой грызунов, но все-таки он уничтожал их порядочное количество, чем всегда возбуждал сильное негодование madame Бакерман.

Madame Бакерман… Да, увы! нет человека, который не имел бы горя, как нет плода без, хотя бы даже и небольшой, частицы яда и нет розы без шипов. Горе знаменитого профессора Бакермана заключается в madame Жозефе Бакерман.

Madame Бакерман не смыслит ровно ничего в науке о микробах. Как только ее злополучный супруг заговорит о своих ученых трудах, она окидывает его презрительным взглядом и разражается потоком слов, в роде, например, следующего:

— Стоит разговаривать о глупостях, которыми ты только смешишь себя в глазах добрых людей! Вместо того, чтобы идти в театр или на гулянье, ты запираешься в зараженной комнате с кроликами, жабами и чуть-ли еще не с змеями. Разве делают так люди, уважающие себя и своих жен? Хоть бы ты подражал доктору Ротбейну, который, вместо того, чтобы сидеть в вонючей комнате, делает в день по десять визитов. Ему платят по двадцати марок за визит, между тем как ты никогда не зарабатываешь ни одного пфеннига, кроме твоего дурацкого профессорского жалованья. Ты, Бакерман, — нищий, в сравнении с твоими товарищами, и почет тебе нищенский. Удивляюсь, как это еще студенты посещают твои лекции, и не понимаю, что они в них находят хорошего, когда ты только и умеешь говорить вечно об одном и том же, чем никто не может интересоваться…

Да, madame Бакерман до глубины души презирает и ненавидит микробов. Ненавидит она еще и биргалле[1], потому что посещение этого заведения было слабостью ее супруга.

У самых великих людей всегда найдется какая-нибудь слабость — как же было не иметь ее и профессору Бакерману! Слабость к биргалле была, впрочем, очень извинительна для него. Ведь, само собой разумеется, ему было гораздо приятнее сидеть в компании друзей, тянуть с ними пиво, играть в карты или толковать об открытиях в области любимой науки, чем весь вечер слушать визги супруги, высчитывавшей дороговизну кроликов и припасов, из которых составлялись бульоны для микробов, ругавшей бесполезность термометров, применяемых профессором для измерения температуры крохотных невидимок и стоящих по сотню марок за штуку, и кричавшей о необходимости купить такую меховую пелерину, какая есть у madame Ротбейн, или такие восточные ковры, какими щеголяет гостиная madame Шейнбрюн, жены президента.

Уходить по вечерам из дома профессор может только украдкой, с помощью разных хитростей. Возвращается он всегда поздно, весь пунцовый, с отяжелевшей головой, но тихий и смирный. Под шумок супружеской брани он и засыпает, точно под колыбельную песнь.

В этот день, с которого начинается наш рассказ, профессор совсем забыл о существовании жены, думая только о своем удивительном микробе.

— Открыл-таки, открыл! — шепчет он на ходу. — Нет, не открыл, но прямо создал этого разбойника… Да, уж и возни же с ним было!.. Но как же я его назову? Надо придумать какое-нибудь имя, а то что за микроб без имени!.. Ах, да и микроб же это у меня: убивает моментально!.. Нашел, нашел! Назову его morti-fulgurans[2]!.. Bacillus morti fulgurans!.. Это как раз подходит…

— А! Явился, наконец! — визжит madame Бакерман, увидя супруга. — Ведь, уж восемь часов!.. Ты, конечно, никогда не смотришь на часы: где же тебе обращать внимание на такие пустяки!.. Я уж думала, — ты никогда не вернешься, и нисколько не жалела об этом.

— Успокойся, madame Бакерман, — говорит профессор. — Приготовься выслушать приятную новость.

— Ну?!

— Да, очень приятную и очень важную новость… Знаешь, мой друг, я создал, наконец, после стольких усилий, микроба, который одной тысячной долей капли убивает в течение двух часов кролика и…

С упорством, достойным лучшего применения, бедный Бакерман хотел подробно изложить жене сложную процедуру вскармливания своего нового микроба, но супруга гневно перебила его:

— Напрасно ты думаешь, что я буду слушать твои глупости! Знаю наперед, что раз ты заговорил об этих отвратительных микробах, то умного слова не скажешь, потому что ты и без того уж седой дурак и более ничего.

— Но, madame Бакерман…

— Садись за стол! Поешь да ложись скорее спать, а о своей "биргалле" и думать перестань. Сегодня не попадешь в нее, за это я ручаюсь… Знаю я этих твоих микробов! Каждый раз, как ты откроешь нового, сейчас же непременно воспользуешься случаем, чтобы пьянствовать со своими дураками-собутыльниками: Рудольфом, Мюллером и Цезарем Пюком. Но предупреждаю тебя, что сегодня я вовсе не расположена допустить этого. Слышишь?

Бедный профессор только вздохнул и молча принялся за еду.

После нескольких глотков супа, он даль себе слово, что все-таки улизнет в "биргалле", хотя-бы ради этого ему пришлось выпрыгнуть из окна второго этажа, где находилась его спальня. Это решение успокоило его, и он покушал с большим аппетитом, не возражая ни слова на крики и угрозы Жозефы, которая божилась всеми святыми, что если он сегодня уйдет из дому, то она устроит скандал, а главное — проникнет в его дурацкую лабораторию и даже в адскую комнату, чтобы произвести там обыск и полное опустошение.

— Я убеждена, что ты хранишь там письма и портреты твоей развратной Лизеты! — визжала она между прочим.

Лизета была горничная, которую madame Бакерман подозревала в излишней нежности к почтенному профессору. Справедливы ли были ее подозрения или нет, это нам достоверно не известно; можем только констатировать, что каждый раз, при упоминании ее имени, господин Бакерман поникал головой и потихоньку вздыхал.

— Да, да, письма и изображения идиотской морды твоей Лизеты! — продолжала профессорша. — Я знаю, наверное, что она живет еще здесь, в городе и ты продолжаешь видеться с нею. Madame Шейнбрюн рассказывала мне, что видела эту тварь в шелковом платье и в жемчужных серьгах. Кому же было подарить ей такие вещи, как не тебе?

Профессор не слушал ничего, твердя про себя: "Morti-fulgurans! Bacillus morti-fulgurans!"

— Отгадай-ка, Жозефа, — сказал он вдруг громко, — отгадай, какое я ему дал имя… Ни за что не отгадаешь! Bacillus morti-fulgurans, — вот как я его прозвал!.. Хорошее имя, да?.. Мой коллега Кранквейн, наверное, заболеет с досады, когда услышит это имя.

— Я убеждена, — продолжала со своей стороны madame Бакерман, тоже не слушая его, — что ты переписываешься с нею… Да уж и вкус же у тебя! Только тебе и могла понравиться такая особа, как она: растрепанная, неряшливая, лгунья, сластена, развратная…

— О ком это ты все толкуешь, madame Бакерман? — спросил супруг, вслушавшийся наконец в ее слова.

— Я непременно пойду в твою проклятую лабораторию, непременно, слышишь? Пойду и все переверну кверху дном… Авось, отыщу, что мне надо, и тогда-то тебе, старому беспутному колпаку, несдобровать! Выведу тебя на чистую воду и разделаюсь с тобой по-своему!

— Да будет тебе, madame Бакерман! Чего ты там будешь искать? — говорил профессор, стараясь успокоить не в меру расходившуюся супругу. — В мою лабораторию ты не пойдешь, потому что там опасно бывать непосвященному человеку. Ты подумай только, что там сидит мой morti-fulgurans! Если бы ты знала, с какими предосторожностями я сам приближаюсь к нему!.. Нет, мой друг, не ходи туда, умоляю тебя: побереги свою драгоценную жизнь и забудь о моей лаборатории, как ты советуешь мне забыть мою "биргалле".

Почтенный ученый вовсе не считал жизнь madame Бакерман драгоценной, да и угрозы ее учинить обыск в лаборатории находил пустыми, тем более что они произносились далеко уже не первый раз, но просто желал избавиться от крика, выражая заботу о безопасности жизни супруги. К счастью, пришла служанка звать хозяйку в прачечную, где случилось что-то экстраординарное, требовавшее ее присутствия.

Madame Бакерман от ужаса всплеснула руками и побежала вслед за служанкой, совершенно забыв о муже, который, недолго думая, тотчас же юркнул в переднюю, схватил пальто и шляпу, и — был таков.

В "биргалле", куда он, разумеется, направился, уже дожидались его трое из завсегдатаев: Цезарь Пюк, Валерьян Гросгельд и Рудольф Мюллер. Увидав своего знаменитого друга, они крикнули радостное "ура"!

— Ты, наверное, пришел с какой-нибудь особенной новостью, — заметил Пюк. — У тебя недаром такая сияющая, торжественная улыбка.

— Угадал! — ответил Бакерман. — Ну, друзья мои, у меня таки появился такой микроб, какого мне именно и хотелось, и я назвал его morti-fulgurans'ом.

— Браво! — сказал Мюллер. — Я так и знал, что ты добьешься своего. Но ты на этом не останавливайся, а продолжай идти далее по избранному тобою пути… Знаешь, какого еще микроба тебе следует открыть?

— Нет…

— Микроба хорошего расположения духа, действие которого надо бы испробовать прежде всего на твоей супруге.

— Да, это, действительно, было бы делом, достойным самого усидчивого труда, — согласился Бакерман. — Однако, я ужасно хочу пить, а потом сыграем две-три партии, — заявил он, комфортабельно усаживаясь на своем обычном месте.

Никогда еще пиво и табак не казались такими вкусными и игра такой интересной, как в этот достопамятный вечер, и потому профессор засиделся дольше обыкновенного.

Наконец, далеко за полночь, выпив за благоденствие своего morti-fulgurans'а, почтенный ученый вспомнил, что пора и домой.