Читаем Женщины-масонки онлайн бесплатно

В ночи раздался пистолетный выстрел.

– Что случилось? – спросил какой-то господин, высунув голову из окошка двухместной кареты, катившей по дороге от Экуана к Сен-Дени.

Кучер остановил карету и огляделся по сторонам.

Было около одиннадцати часов вечера.

Хотя местность здесь была ровная, луна освещала лишь густые и изменчивые клубы пара, вроде тех, что исходят с боков вспотевших лошадей.

– Так что же?– снова спросил господин.

– А вот что,– отвечал кучер,– я думаю, что выстрел раздался в доме госпожи Абади.

– А где этот дом?

– Вон там, с правой стороны,– сказал кучер, указывая кнутовищем на какую-то белую точку.

– Поезжай потихоньку и слушай.

В течение десяти минут карета медленно катилась по дороге.

Она остановилась неподалеку от нового уединенного дома, стоявшего у дороги.

Тут господин снова открыл окошко.

– Ты что-нибудь слышишь?

– Ничего не слышу.

– А в окнах не видно света?

– Нет.

– Значит, ты ошибся: звук выстрела раздался не здесь.

– Хм! Странно, однако! – пробормотал кучер.

– Что странно?

– Когда проезжает карета, собака всегда ласт. Сейчас она молчит.

– Ага! А за домом есть сад?

– Да, сударь, там большой сад; говорят, что госпожа Абади истратила на него уйму денег.

– А кто такая эта госпожа Абади?

– Старуха.

– А чем она занимается?

– Ничем она не занимается: она вдова коммерсанта. Это ее дом, и вот уже целый год, как она живет здесь.

– Но не живет же она одна, должно полагать?

– Конечно, нет, сударь; госпожа Абади обожает общество и принимает множество гостей, особливо дам. А кроме того, у нее есть служанка, не говоря уже о Франсуа.

– Франсуа?

– Это садовник.

– Едем! – приказал господин.– Ясно как день, что выстрел раздался не здесь. Поезжай!

И он решительно закрыл окошко.

Но карета не сдвинулась с места.

– Да поезжай же! – крикнул господин.– О чем ты думаешь?

– Я думаю,– отвечал кучер,– что с Франсуа я расстался в Экуане; он собирался, как водится, забежать в кабачок «Черная голова».

– Это меняет дело: собака не лает, садовник отсутствует… Но ведь есть еще служанка! Трогай, трогай!

Несмотря на это вторичное приглашение, кучер оставался недвижим.

– Послушайте, сударь!

– Что еще?

– На первом этаже кто-то тихонько открывает окно.

– Черт возьми!

– Голова мужчины… Он смотрит сюда… Он захлопывает окно… Теперь-то вы слышите шум в доме? Можно подумать, что по полу катятся яблоки.

– Верно! – сказал господин; на сей раз он выпрыгнул из кареты.

– Я же говорил вам!…

– Нужно узнать, что происходит.

– Что вы хотите сделать?

– Ты оставайся на козлах, а я постучусь в дверь.

Господин направился к дому; подойдя к калитке, он, казалось, призадумался, а затем вернулся к карете.

– Вы не стучали? – спросил кучер.

– Это лишнее: калитка открыта.

– Ого!

– Свистни, а затем щелкай кнутом до тех пор, пока я не войду.

– Так вы хотите войти, сударь?

– Ну разумеется!

– Одни?

– Ты же знаешь, что мои дорожные «игрушки» всегда при мне.

– Будьте осторожны!– покачав головой, сказал кучер.

– Если через десять минут ты меня не увидишь или не услышишь, можешь прийти за мной. Но бьюсь об заклад, что речь идет о сущих пустяках…

С этими словами господин двинулся вперед и подошел к садовой калитке госпожи Абади.

Он вошел в калитку и очутился во дворе.

Первое, обо что он споткнулся, был труп большой собаки.

– Дурной признак,– пробормотал он.

Он поднялся на невысокое крыльцо; здесь тоже дверь была приоткрыта.

Он толкнул дверь и вошел в дом.

В доме было совсем темно.

Однако мысль об отступлении даже не пришла ему в голову. Он лишь постоял несколько минут, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. Вскоре он различил лестницу, на которую падал слабый свет. В то же мгновение слух его поразил жалобный стон.

Он направился к лестнице и начал медленно подниматься, но на верхних ступеньках ноги его стали скользить, и он несколько раз вынужден был прислониться к стене, чтобы не упасть. Он все понял, когда увидел на втором этаже разбитую и опрокинутую лампу; фитиль, лежавший в разлитом масле, отбрасывал этот умирающий свет, который и привел его сюда.

Стоны усилились и стали слышнее; они исходили из комнаты, расположенной в глубине дома. Господин проник в нее, перешагивая через опрокинутые стулья и разбросанные вещи.

Прежде всего он подошел к окну и раскрыл ставни настежь. Свет, ворвавшийся в окно и сейчас же отразившийся в зеркале, позволил ему разглядеть на камине два канделябра. Из одного канделябра он вынул свечу, вернулся на площадку и зажег свечу о лампу.

Зрелище, которое он увидел, привело его в ужас.

Посреди разграбленной спальни сидела привязанная к креслу женщина лет шестидесяти пяти или семидесяти; многочисленные красные пятна на ее ночной рубашке свидетельствовали о ранах, которые ей нанесли.

Рот ее был завязан платком.

Господин, поспешно развязывая платок, наклонился над нею. Глаза жертвы, страшно расширившиеся, сверкали каким-то странным блеском.

– Наверху… Наверху…

Это были первые слова, которые она вымолвила. Услышав их, он бросился вон из комнаты, но какой-то шум, раздавшийся в саду, заставил его изменить свое намерение. Два человека, ломая кустарник и опрокидывая горшки с цветами, убегали со всех ног.

Он взвел курок карманного пистолета и прицелился.

Пуля, вероятно, исчезла в саду, ибо минуту спустя он снова увидел обоих мужчин за оградой, на лошадях, и, прежде чем успел взвести курок второго пистолета, всадники скрылись из виду.

– Эх, растяпа! – сказал он себе.

Вернувшись в спальню, он увидел там кучера: кучер, привлеченный выстрелом, в ужасе стоял посреди комнаты.

– Господи, помилуй! Что здесь творится, сударь?

– Зажги вторую свечу и обойди весь дом сверху донизу, а я помогу этой несчастной женщине. Ступай скорее, а потом расскажешь мне обо всем, что увидишь.

– Хорошо, сударь.

Оставшись наедине с госпожой Абади, господин разрезал веревки, которыми она была привязана к креслу. Затем он осмотрел ее раны, но она грустно покачала головой. Госпожа Абади поднесла руку к горлу: она еле-еле могла говорить. После долгих усилий она попросила воды.

Пока она жадно пила, он разглядывал ее. Должно быть, когда-то госпожа Абади была очень красива, и до сих пор черты ее лица хранили выражение силы.

– Спасибо, сударь,– сказала она, возвращая ему стакан и, в свою очередь, глядя на него с величайшим вниманием.

– Вам лучше?

– Да… но для меня все кончено,– отвечала она с улыбкой.

И, расстегнув рубашку, она показала ему грудь, пронзенную в трех-четырех местах.

Он отшатнулся.

– Надо немедленно послать за врачом,– сказал он,– и я…

– Нет, нет! Останьтесь!– живо вскрикнула она.– Останьтесь! Врач придет, быть может, слишком поздно… а мне необходимо поговорить с вами.

В эту минуту послышались тяжелые, быстрые шаги кучера.

Кучер был потрясен.

– Ну что?– спросил господин.

– Ах Ты, Господи! Они разодрали всю мебель, все разграбили, все растащили!

Если бы кто-нибудь посмотрел в это мгновение на госпожу Абади, его удивил бы ее отрицательный жест, а кроме того, он заметил бы, что взгляд се невольно устремляется в ту сторону комнаты, где блестело зеркало, о котором мы уже упоминали.

– И это еще не все! – продолжал кучер, который словно отчего-то колебался.– Вы знаете…

– О чем?

– Служанка…

– Я знаю,– пролепетала госпожа Абади.– Несчастная Жозефина!… Она хотела защитить меня… пыталась кричать… и ее убили.

– Да, сударь, она там… Вот ужас-то!

– Скорей поезжай в Экуан… Нет, лучше в Сен-Дени! Обратись к правосудию! Нельзя терять ни минуты!

Услышав этот приказ, госпожа Абади зашевелилась в кресле и попыталась протянуть руки, словно хотела удержать кучера, который поспешил было исполнить поручение.

– Нет! – приглушенным голосом вскричала она.

Мужчины удивленно переглянулись.

– Не сейчас! – прибавила она.– Не надо правосудия!

– Но вы должны сделать заявление!

– Хорошо… но сначала вам… сначала вам! А потом, если хватит сил… Ох, дайте воды!

– Пожалуйста!

– А теперь,– напившись, прошептала она,– отошлите, прошу вас, этого человека!

Господин сделал кучеру знак удалиться.

Странно, что художники, ищущие вдохновения в произведениях романистов и поэтов, не ощущают влечения к реальной жизни, столь обильной поэзией и ужасами. К примеру, сцена, которую описываем мы, обладала решительно всем, что может вдохновить богатую палитру художника: здесь были и контрасты света и тени, и тайна, и смятение. Разорванные занавески и ткани с кровавыми следами пальцев были раскиданы по полу; мебель была разбросана; паркет был исцарапан сапогами. Глубокая тишина снаружи и светлая ночь, проникавшая в окно, оставшееся открытым, сливались с картиной убийства и подготавливали душу к тому, что еще будет произнесено и совершено.

– Я слушаю вас, сударыня,– сказал господин, оставшись наедине с госпожой Абади.

– Не пододвинете ли вы мое кресло к камину?… Вот так… Еще ближе.

Она подняла дрожащую руку и провела ею вдоль стены; палец ее дотронулся до какой-то кнопки, невидимой за гобеленом.

Зеркало, висевшее над камином, тотчас скользнуло по пазу, и за ним обнаружился стенной шкаф

– Сударь,– заговорила госпожа Абади,– я надеюсь, что вы окажете мне величайшую услугу… дайте мне клятву, просить о которой имеет право только умирающий.

– Говорите, сударыня, и, в чем бы ни заключалась ваша тайна, вы можете быть уверены, что имеете дело с человеком чести.

Казалось, ее успокоили эти слова.

– Откройте шкаф,– сказала она.– Там, среди других бумаг, лежит мое завещание, подписанное и засвидетельствованное. Завещанию этому будет дан обычный официальный ход, и речь идет не о нем. Там же лежат купоны ренты на предъявителя… И золото… Мешочек с двадцатью тысячами франков… Вы его видите?

– Да, сударыня.

– Быть может, вы небогаты,– продолжала она не без колебаний,– и потому было бы справедливо вознаградить вас за труды и неудобства, которые причинит вам моя просьба; возьмите эти двадцать тысяч.

– Это лишнее,– с улыбкой ответил он.

– Но почему же?

– Потому что у меня шестьдесят тысяч франков годового дохода, и этого вполне достаточно для моих нужд.

– Простите меня за бестактность,– сказала госпожа Абади.– А теперь я перехожу к самому главному: я чувствую, что мне нужно поторопиться. Видите шкатулку в глубине шкафа?

– Шкатулку?… Вижу.

– Дайте мне ее,– попросила госпожа Абади.

Он исполнил ее просьбу.

– Честь и интересы более чем сотни семейств заключены в этой шкатулке. Это священная вещь, которая была отдана мне на хранение и которую теперь должна отдать на хранение я. Как можно скорее передайте эту шкатулку ее сиятельству маркизе де Пресиньи.

– Она в Париже?

– Нет. Уже около двух месяцев маркиза де Пресиньи вместе с сестрой, графиней д'Энгранд, живет в маленьком городке Тет-де-Бюше; это па берегу моря – кажется, со стороны ландов[1].

– Понимаю.

– Передача маркизе па хранение этой шкатулки ни в коей мере не должна тревожить вашу совесть: все, чем я владею, отойдет к моим законным наследникам. В этой шкатулке находится лишь мое духовное завещание, другими словами…

Казалось, она заколебалась.

– Продолжайте, сударыня.

– Другими словами, речь идет о некоей власти, с которой, как я уже вам сказала, связаны весьма значительные интересы. Прошу извинения за осторожность, которую я вынуждена соблюдать; больше я ничего не могу объяснить вам; если бы не исключительные и ужасные обстоятельства, в которых я очутилась, я не сказала бы и этого.

– Я ни о чем вас не спрашивал, сударыня.

– Это верно; но так как, с одной стороны, я боюсь, что вы примете меня за… фантазерку, а с другой стороны, я хочу убедить вас, что эта миссия имеет огромное значение, я сочла себя обязанной приподнять уголок покрова, скрывающего тайну, принадлежащую мне одной.

– Будьте спокойны,– ответил он,– моей памятью распоряжаюсь только я, а из нашего сегодняшнего разговора я запомню лишь одно: обязательство, которое я взял на себя, священно.

Госпожа Абади устремила на него взгляд, исполненный благодарности, и продолжала:

– Быть может, когда-нибудь, в свете, у вас явится искушение приблизиться к некоторым событиям, связанным с моими последними словами. Обещайте мне, что не станете пытаться проникнуть в то, что должно оставаться тайной.

– Обещаю вам, что забуду об этом поручении, как только оно будет выполнено.

– Хорошо! И хотя вы счастливы и независимы, за все, что вы сделаете, незримое покровительство будет сопутствовать вашей жизни, и все дороги будут вам легки… О, не думайте, что это говорит вам какая-то гадалка; это говорит женщина, чьи связи составляют некую власть, власть непонятную, но истинную, действию которой не может помешать ничто, даже смерть.

Последние слова исчерпали силы госпожи Абади.

Заметив это, господин взял в руки шкатулку.

– А где же ключ? – спросил он.

– Ключ не нужен; в шкатулке замок, секрет которого известен маркизе де Пресиньи. А кроме того, указания, которые в ней находятся, написаны с помощью особого «шифра-решетки».

По мере того, как она говорила, красные пятна на ее рубашке увеличивались, составляя страшный контраст с лицом, которое заливала бледность.

– Это все?– спросил господин, от которого не ускользнул ни один из этих тревожных симптомов.

– Будьте осторожны… когда приедете к маркизе… Будьте крайне осторожны, слышите?

– Да, да; ну, а потом что?

– Погодите… Господи, дай мне еще одно мгновение… О чем я вам говорила?… Нет, больше не могу…

– Мужайтесь!

– Нет,– сказала она, пытаясь поднять голову,– нет… Прощайте… Прощайте… Можете… позвать… вашего слугу…

Это были ее последние слова; судороги овладели всем ее телом, и боль, которую она на мгновение победила силой духа и воли, грубо вступила в свои права. Налетевшая, словно резкий порыв ветра, судорога исказила ее лицо, сознание ее помутилось, рот приоткрылся, словно ослабела какая-то пружинка; дрожь пробежала по всему телу, и жизнь покинула несчастную женщину.

Несколько минут спустя господин уже сидел в карете, возобновившей свой путь в Сен-Дени.

Все прошло обычным порядком. Он сообщил судебным властям о драме, чересчур запоздалым свидетелем которой он явился, но сохранил в тайне обещание, которое он дал умирающей, и первой его заботой было помещение в надежное место ларчика, который она ему вручила.

А через день в газетах появилась нижеследующая заметка:

«Еще одно из тех ужасающих и таинственных происшествий, на которые в последнее время окрестности Парижа словно получили зловещую монополию! В ночь с 10-го на 11-е госпожа Абади, проживавшая в собственной усадьбе, расположенной поблизости от Экуана, вместе со своей служанкой пала жертвой чудовищного злодеяния; люди, его совершившие, пока остались неизвестными. Предполагается, что единственной причиной этого двойного убийства явилась алчность; убийство же это в настоящее время является темой всех разговоров в округе, где госпожа Абади пользовалась всеобщей любовью и уважением.