Читаем Рассказы онлайн бесплатно
Шандор Тар
Рассказы
Несколько слов о Шандоре Таре
Сначала - о Шандоре Таре как человеке. Мне почему-то кажется, он быстро сошелся бы с Венечкой Ерофеевым. То есть, пожалуй, не с ним самим: для этого я думаю - он недостаточно пьет. Но факт, что общих знакомых у них было бы очень много. Да что было бы: у них и сейчас - очень много общих знакомых.
Теперь - о форме. Шандор Тар - новеллист. Новелла - это не то, что модная нынче малая проза. Малая проза - это, во-первых, нечто короткое, а во-вторых, нечто неопределенное, что угодно. Новелла же - это, во-первых, нечто короткое, а во-вторых, это Чехов. Если бы подобная фраза имела смысл - а смысла она почти не имеет, - то я бы сказал: в Венгрии сегодня лучший новеллист - Шандор Тар (ну, и еще один наш коллега, Адам Бодор).
Теперь - о его героях. Шандор Тар много пишет о так называемых (как раньше часто - не от великого ума - выражались) "маленьких людях", о рабочих, о работягах. Если бы он к тому же умел врать, то легко стал бы знаменитым социалистическим реалистом. Но врать Шандор Тар не умеет. Как любой настоящий писатель, Шандор Тар пишет о тебе и обо мне.
Теперь - о душе. Венгерская душа не так широка, как русская. Вообще-то я понятия не имею, какая у них ширина. Про русскую душу говорят, что она ужас как широка, она - самая широкая в мире, шире самого мира, она - balshaja (это слово, как и эти скобки, я написал по-русски); а насчет венгерской - не знаю.
У нас 250 километров считается много; я живу в Будапеште, Шандор Тар - в Дебрецене, значит, мы живем далеко друг от друга. Но иной раз представишь себе: сидит в далекой дебреценской комнате человек и пишет новеллу... о тебе и обо мне.
Есть люди, которые не умеют рассказывать о себе. Поэтому за них должен говорить тот, кто умеет.
Петер Эстерхази
Медленный товарняк
Папа, мы бедняки?
Можно и так сказать, сынок. Не самые что ни на есть, но, в общем, бедняки.
А почему?
Почему - я и сам не знаю.
Потому что другие воруют?
Что воруют?
Не знаю... Тиби Карас говорит: вы, говорит, голытьба, вы такие нищие, что у вас мыши с голоду дохнут.
Дурень он, твой Тиби Карас.
И что я до того тощий, что, если моргну, у меня с пениса кожа слезет.
Скажи Тиби Карасу, что я его поймаю и задницу ему надеру. И по морде отхлещу. Чтобы он, паскуда, думал, что говорит.
Отхлещешь? По морде?
Отхлещу. Таких подонков истреблять надо, чтобы от них и запаха не оставалось. А ты с ним разговоры не заводи!
Я не завожу. Он сам заводит.
А ты отойди.
Так он вдогонку кричит.
Не слушай. И вообще в его сторону не смотри.
Если ты по морде его отхлещешь, это здорово. Только чтобы другие тоже видели, ладно?
Ладно.
А когда ты его отхлещешь?
Там посмотрим. Давай пока не будем об этом.
Давай не будем.
Мы, конечно, не богачи, но кусок хлеба у нас всегда есть. И одежда у тебя не хуже, чем у других. И в школу ты ходишь, верно?
Верно.
Я никого не грабил, не воровал, как другие. Твой отец все честным трудом заработал. Квартира у нас тоже есть. У иных людей и этого нет. Верно?
Верно.
А ты совсем не тощий. Как и я. Просто комплекция у нас такая. И знай, у тебя будет все, что надо, даже если мне ради этого подохнуть придется. Вот увидишь... Про меня он - ничего не говорил?
Н-нет.
Я ведь не виноват, что калекой стал, ты сам знаешь. И все равно я не хуже других. И тебя могу обеспечить. Вот ты скажи, тебе приходится голодать?
Нет.
Ну вот.
Не плачь, папа.
Да не плачу я. Просто вывел меня из себя этот подонок.
Нервы у тебя ни к черту, да?
Да, ни к черту.
А что такое - пенис?
Ничего. Глупости. Не слушай, что это трепло, эта свинья жирная говорит. А главное - не повторяй.
На мальчике было коричневое поношенное взрослое зимнее пальто; расстегнутое спереди, оно сползало с плеч и висело почти до земли, закрывая штаны. Ковыряя грязным черным ботинком песок, он ел мороженое. Отец, прислонившись к стене, держал, опустив себе на ногу, аккордеон. Другая его рука была в кармане синей телогрейки, на шее - клетчатый шарф, на голове шапка с небольшим козырьком. Они стояли на маленькой обшарпанной станции, ждали поезда. Отец поворачивал туда-сюда худое небритое лицо и шумно втягивал сквозь зубы холодный воздух. Он умел это делать по-разному: чаще всего он как будто произносил: чи-из, а иногда: чекк или цапп; все эти звуки мальчик давно изучил; после еды отец ковырял в зубах спичкой, время от времени произносил: чапп, и что-то проглатывал. Еще он говорил иногда: чам-чам, но это - в шутку, когда хотел рассмешить сына. Он и сам при этом хихикал тоненько: хи-хи-хи; но это не был настоящий смех, это он просто так. В школе ребята про него говорили, что он не идет, а гребет, потому что отец при ходьбе действительно широко загребал руками. И еще говорили, что он тунеядец.
Пошли, поезд подходит.
Дай мороженое-то доесть!
Брось его, я тебе другое потом куплю. Брось, чтобы люди не видели!
А что тут такого?
Я тебе говорил уже! Надо показывать, что мы бедные. Не очень показывать, а так, чтобы заметно было. Если спросят, то мы - бедные. Да поправь волосы: Не так, постой! Ну вот.
Тиби Карас еще говорил, что я - такое чучело, что у меня воробей не станет конское дерьмо из руки клевать.
Плевать нам на Тиби Караса. И не вспоминай мне его, а то я не знаю, что сделаю.
А еще он:
И не говори нехорошие слова.
Но это он сказал, что:
Я что тебе говорю? Перестань, не понимаешь, что ли? Да брось ты это чертово мороженое, сколько раз говорить! И когда в поезд сядем, помалкивай!
Хорошо, если ты ему по морде надаешь. И пни его посильней, ладно?
Ступай вперед.
Был желтоватый осенний день, дело шло к вечеру. За облупленной станционной постройкой шелестело сухими листьями кукурузное поле, дальше виднелось несколько домиков, к ним вела широкая, поросшая травой грунтовая дорога, на ней, привязанная на длинной веревке, паслась корова. Народу на поезд садилось мало. Пассажиры, видя мужчину- инвалида, с ребенком, да еще с аккордеоном на шее, хотели пропустить их вперед, но отец отмахивался: идите, идите, мол, я потом. Когда все сели, он подсадил мальчика, сказал, иди, и вскарабкался на подножку последним, неловко вывернув увечную ногу. Одна женщина хотела было помочь ему, но он опять отмахнулся: что вы, не надо, я сам, я уже в этом деле мастер. Знаете, сказал он уже в тамбуре, тут мне лучше не помогать, потому как я тогда наверняка не то сделаю и уж точно грохнусь. Так что уж извините. Женщина промолчала; поставив между ног сумку, она смотрела в окно. Мальчик направился было в вагон, но отец взял его за плечо. Вы не проходите, спросил он женщину; нет, ответила та, мне на следующей сходить. Тоже жмется: даст один форинт - и с голоду помрет, бурчал отец, войдя в дверь.
У тебя глаза мокрые, папа.
Это иней.
Нету же сейчас инея.
Иди вперед.
Слюнями, что ли, намазал?
Ш-ш-ш-ш: тихо, ты. Ступай, говорю.
Иней утром был, когда мы сюда ехали:
В вагоне стоял густой табачный дым, хотя народу было мало. Отец закрыл за собой дверь, остановился, снял шапку и громко, внятно сказал: здравствуйте, люди добрые. Я Иштван Балог, позвольте, я вам сыграю. Он повернул аккордеон к себе, пальцы его побежали по клавишам. У костра июльской ночью звездной, затянул он немного неверным голосом, я сижу, пишу тебе письмо, это было уже чуть лучше. Мальчик стоял рядом, одной рукой слегка поддерживая его, петь с отцом ему сейчас не хотелось, потом успеется. Отец тоже ему говорил, все время петь не обязательно, если настроения нет.
А зачем мне вообще-то петь, папа?
Не надо - вообще. Только если настроение есть.
А если нет?
Тогда не пой.
А если настроения никогда не будет?
Чего вдруг? Видишь, я же пою.
У тебя тоже нет настроения. Ты ведь только что плакал.
Это дело другое.
Если я петь не буду, тогда все к чертям собачьим?
Это что еще за выражения?
Тот, бородатый, сказал, когда мы в эту сторону ехали. Который сотню дал.
Не дал, только вид сделал, будто хочет дать.
Не надо было петь, да, папа?
Мы не для него, мы всем пели.
В душу ведь им не залезешь, да?
Чего-чего?
Ты сам говорил, в душу им не залезешь: что там у них.
Ну да, конечно, не залезешь:
Сейчас ему петь не хотелось совсем - раз в душу людям все равно не залезешь. Он стоял рядом с отцом, и ему казалось, волосы у него стоят дыбом. Не то чтобы ему больно было - просто так казалось. Отец каждый вечер, смочив сыну голову, накручивал его волосы на палочки, карандаши, и он должен был спать в платке, будто баба. Видел бы это Тиби Карас!.. Тиби этого, конечно, не видел, но все равно знает; он все видит, что ему надо. Может, он и сейчас его видит. Отец играл на аккордеоне и пел, голос у него вибрировал, как у настоящих певцов; спев песню, он кланялся, ни на кого не глядя, только вверх, на багажные полки, и иногда локтем толкал его в плечо: мол, ты не глазей зря, ты присматривайся. А чего присматриваться-то? Вокруг никого почти. Старик у окна протирал стекло и смотрел наружу; тот, который напротив, тоже. В такое время они все в окно смотрят, говорил иногда, кривя губы, отец, будто мы к ним с церковной кружкой; как только шею себе не свернут. Девушка с длинными волосами не отрывала взгляда от книги, с другой стороны прохода двое парней, сидя против друг друга, пересмеивались, а больше никого и не видно было. Здесь отец долго петь не будет, сейчас закончит, скажет: премного благодарен, люди добрые, что послушали мое пение, не окажете ли содействие, не поможете ли парой форинтов? А он пойдет со шляпой и подойдет к каждому. Подолгу не стой перед ними, сказал в свое время отец. Если не подают, иди дальше.
Ладно.
Но если видишь, в кармане человек шарит, тогда задержись немного.
Сколько - немного?
Пока деньги не вытащит и в шапку не бросит.
Утром вон - платок вытащил.
Не все такие.
Я буду до десяти считать, и если:
Это много.
Ну, до пяти.
Ладно. Но можно и дольше: если видишь, что человек вроде как за пазухой себе чешет.
Что чешет?..
Подала только девушка. Деньги уже зажаты были у нее в кулаке, и она сразу бросила их в шапку. Мальчик поблагодарил и подошел к парням, но те ничего не дали. Старики тоже. Почти у самого выхода сидела женщина, на руках у нее спал ребенок, она смотрела только на него, больше никуда, рядом стояла корзина, полная яблок, но она даже яблоко не дала; другие дают обычно. Двадцать форинтов, ничего, для начала неплохо, весело сказал отец. Не замерз?
Нет.
Дальше будет получше. Народу прибавится. Бабы поедут на рынок.
Может, и нам лучше на рынок? Там вон сколько народу.
Это дело другое. Там нищие побираются.
А мы - не нищие разве?
Мы не нищие. Мы - артисты.
Бродячие музыканты?
Вот-вот. Но ты уж теперь подтягивай, ладно?
Ладно.
Если настроение будет.
Понял.
А я буду играть то, что и ты любишь.
Ладно.
Людям нравится, когда дети поют.
А у меня голос хороший?
Хороший. Вон и тот господин сказал, а он человек серьезный.
Который жвачку дал?
Да.
Жвачку господин дал какую-то особенную, которую можно было глотать, она была круглая, как конфета, мальчик не сказал отцу, что проглотил ее, сказал только потом, когда Тиби Карас стал кричать, мол, теперь у тебя рот с жопой склеится, операцию будут делать, и тогда ты помрешь. Отец дал ему выпить рюмку палинки, и ничего не склеилось.
Балога на железной дороге, где он раньше работал сцепщиком, стали звать после того как ногу ему искорежило между вагонами - Хромой Балог. Ногу надо было ампутировать, да он не дался, сказал, тогда ампутируйте лучше голову, вот отсюда. И показал откуда. Человек он был веселый, и до того, и после, хотя нога срослась совсем плохо, несколько операций ему сделали, пока не стало немного похоже на ногу, но работать он уже не мог, да и ходил еле-еле. Надо было еще раза два оперировать, чтобы ступня хоть как-то выровнялась, но у него уже всякая охота пропала к этому. Он и так после каждой операции неделями подушку грыз от боли, а тут сказал: все. Нога все равно нормальной не будет. К этому времени он и шутить разучился; повернуться в постели - было чистое мучение. Потом понемножку научился ходить - если можно это назвать ходьбой: чтобы шаг сделать, сначала надо дернуть плечом, потом, загребая рукой и кусая до крови губы, качнуться вперед, извиваясь всем телом, и перетащить увечную ногу. Зато - без всяких костылей, сказал он, счастливый, жене, на что та горько разрыдалась. Потому ему дали и группу, но радости от этого было мало, в сорокалетнем-то возрасте - кому инвалидность в радость? Со временем ходьба у него пошла лучше, вот только ступня, да и вся нога горела как на огне, и уставал он быстро. И все-таки придумал зарабатывать на жизнь гармошкой, потому что дома просто умирал от тоски. Но была и другая причина. Тебе что, противно со мной, спросил он однажды жену, а та сказала, да нет, что ты, и вообще она тут ни при чем, это же у него не получилось.
Ты все ж таки не такая, как раньше.
Господи боже мой, да как же я могу быть такой же? Или, по-твоему, совсем не изменилось ничего?
Как человек, как мужчина - я тот же самый.
Чего ты от меня хочешь?
Ничего. Просто: если хочешь уйти, я должен знать. Держать не буду, ты еще молодая.
А ребенок?
Ага. Ребенок. Значит, только ребенок тебя и держит?
Не обижайся, ну не могу, не могу я! Калек я смолоду не выносила: Что мне делать, если нет мочи? Мне тебя так жалко - и все равно: о господи! Ну как мне себя пересилить, когда я с тобой ложусь, как? Не понимаешь ты этого! Я уж по-всякому старалась - и все равно:
Ну хорошо:
Все-таки мы ведь живем как-то, верно? Может, я привыкну со временем, ну, напьюсь или бог знает что еще сделаю. Я уж и у врача была, вдруг что подскажет.
И что врач сказал?
Что он ничего тут сделать не может. Или, говорит, привыкнете, или нет.
А если я просто сижу, тогда тебе не так противно?
Не так. Только если идешь или вообще двигаешься.
И что, очень?
Ужасно.
Ладно.
Что ладно?
Ничего. Просто подумал я: лучше будет, если ты уйдешь.
Куда?
Не притворяйся, будто не понимаешь.
Потом она все же ушла. Они условились, что разводиться не станут, сына она не заберет и душу другим изливать не будет. Сделаем вид, будто ты уехала куда-нибудь погостить, понятно? Когда захочешь, вернешься, это ты знаешь. Так и сыну скажем, а остальное - потом когда-нибудь. Когда подрастет он, тоже пусть едет к тебе когда захочет. Ничего больше придумать я не могу, и ты тоже. Знаю, это большое свинство, но иногда покупай ему что-нибудь, чтобы он знал, что у него есть мать. Деньги я тебе верну. А ему скажу, ты к родственникам уехала, ухаживать за больным.
Узнает ведь он от кого-нибудь.
Тогда придумаем еще что-нибудь.
Пока я, наверно, долго не буду приезжать.
И не надо.
Люди подумают, я тебя в беде бросила.
Ну и что?
Ты-то что скажешь?
Я? Ничего...
