Читаем Не жалея ни о чем (ЛП) онлайн бесплатно

Тропы: Богатые герои, случайный брак в Вегасе, слоуберн, он влюбился первый, от незнакомцев до возлюбленных, угрюмый/жизнерадостная, вынужденная близость

Глубоко раскаяться — снова зажить.

ГЕНРИХ ДЭВИД ТОРО

ПРОЛОГ

ОЛИВЕР

— Не отвечай.

Я отвожу взгляд от жужжащего телефона и смотрю на гордый профиль моего отца. Подбородок поднят, плечи расправлены. Его кабинет освещен единственной лампой, которая отбрасывает золотистый свет на почти точную копию его офиса в Нью-Йорке. Промасленная кожа, темное дерево и дорогое виски — вот образы и запахи, которые у меня ассоциируются с моим отцом. Мы за тысячи миль от штаб-квартиры «Кенсингтон Консолидейтед», но такое чувство, что мы сидим в его угловом офисе с видом на Манхэттен.

— Это Крю.

— Не отвечай, — повторяет он.

— Акции находятся в гребаном свободном падении. Все будут в панике, и мы оба покинем страну.

Мой отец потягивает виски, выглядя невозмутимым.

— Папа, — пытаюсь я. — Ты не можешь просто оставить его на тонущем корабле, не сказав ему…

— Я делаю все, что, черт возьми, хочу, Оливер. — Его голос такой мягкий, такой низкий, что я автоматически вздрагиваю. Громкие, сердитые восклицания не ранят так, как тихие, нарочитые заявления. — И ты ни нынешний, ни будущий генеральный директор, так что твое мнение не имеет значения. — Он отпивает из стеклянного бокала, который держит в руках, глядя на снег, который блестит под звездным небом.

Слова, которые калечат.

Обжигают.

Причиняют боль.

Я киваю, сглатывая боль, которую вызывают эти слова. Потерпеть неудачу всегда было моим самым большим страхом, и Артур Кенсингтон знает это. Использует это. Манипулирует своим одобрением, пиком над горой, до вершины которой он никогда не позволит мне добраться.

Я дурак, который все равно продолжает карабкаться.

Он допивает последний дюйм своего напитка и внезапно встает.

Стеклянные двери ведут во внутренний дворик, который покрывался снегом и льдом при каждом посещении в течение последнего десятилетия, но, вероятно, приятен в другое время года. Мой отец смотрит на бесконечную белую полосу, язык его тела такой же тихий и неподвижный, как замерзшая вода.

— Итан Гортон будет сопровождать меня в Чикаго на следующей неделе.

Мой позвоночник напрягается, лед в его голосе холодит мою кожу и распространяется по венам.

— Я работал над этим предложением два месяца.

— Ты нужен в Нью-Йорке. Скарлетт ждет ребенка, и это повлияет на сосредоточенность Крю. Беременные женщины непостоянны и требуют внимания. Радуйся, что тебе не суждено познать это.

Я резко втягиваю воздух, когда он небрежно касается темы, которую я боюсь поднимать.

Мои отношения с отцом всегда были сосредоточены вокруг работы. Когда я ответил на его вызов, было легко притвориться, что расследование компании в отношении инсайдерского трейдера было единственной текущей катастрофой.

Легко… и трусливо.

Чемоданы стоят в прихожей.

Я делаю шаг вперед, делая еще один глубокий вдох, как будто кислород равен смелости.

— Папа, мне так…

Я не предвидел, что может произойти.

В одну секунду я двигаюсь к напряженной фигуре, стоящей на снегу. В следующую секунду я почти падаю, когда черные точки вспыхивают перед моими глазами, отшатываясь от удара и шока от физического воздействия.

Я смотрю на него, ошеломленный, безмолвный и неподвижный.

Мой отец никогда не был теплым и ласковым родителем. Он отдает приказы и выдвигает требования. Он не задает вопросов и не пытается вести светские беседы.

Но он никогда не бил меня.

Предыдущими наказаниями были долгое молчание или пристальные взгляды. Он всегда предпочитал позволять своему разочарованию говорить за себя, душить меня, как тяжелое одеяло.

Боль просачивается медленно, по мере того как проходит шок. Я осторожно прикасаюсь к огрубевшей коже своей щеки, ощущая металлический привкус меди на языке.

Черт, это больно. Больнее, чем удар от кого-либо другого.

Я так много мог бы ему сказать. Оправдания, объяснения, признания, отговорки.

Я мог бы сказать, что меня тошнит от того, что все сводится к моей фамилии. Я родился и вырос, чтобы быть Кенсингтоном, и это все, до чего я опустился.

И я облажался, пытаясь отвлечься от этого на минуту.

Я мог бы упрекнуть его в лицо собственными недостатками. Сказать ему, что он был ужасным отцом и еще худшим мужем и что растения вянут без питания, а люди впадают в отчаяние. Стать мелочным. Сказать ему, что он — причина, по которой его жена умоляла меня трахнуть ее. Что ему не следовало жениться на женщине моложе меня, а затем игнорировать ее существование, если ее верность имела для него значение.

— Я потерял последнюю каплю уважения, которое когда-либо испытывал к тебе, Оливер, — шипит он, тыча пальцем мне в лицо. Костяшки его пальцев красные и ободранные, такие же злые, как и он сам. — Так что не смей, блядь, извиняться, потому что Кенсингтоны не извиняются. И будь чертовски благодарен за эту фамилию, потому что это единственная причина, по которой тебе не нужно искать работу уборщика. За пределами компании ты мне не сын.

Я знал, что мой отец не хотел извинений. Знал, что он считает признание ошибок слабостью. Но мне нужна была отдушина. Чтобы каким-то образом избавиться от бурлящей массы сожалений.

Он даже не позволил мне произнести это чертово слово.

Прости, — мысленно говорю я.

Но вот что выходит:

— Я никогда не был твоим сыном вне компании.

На виске моего отца пульсирует вена. Я сосредотачиваюсь на быстрых подъемах и спадах груди, ритмичных, как барабанный бой.

Он привык к почтению с моей стороны. Крю всегда был головной болью. Сын, который слишком много гулял, тайком приводил девушек в поместье и был слишком покладистым на безжалостный вкус моего отца.

Я был надежным, предсказуемым ребенком. И хотя мой отец, возможно, не всегда уважал это почтение, он ценил его. Может быть, больше, чем он осознавал до сих пор.

Мой отец подходит к хрустальному бокалу, который, как я знаю, наполнен его любимым виски. Бутылка стоит пятизначную сумму, и он пьет его как воду. Я наблюдаю, как он наливает себе второй бокал, намеренно не предлагая мне. Минимального освещения достаточно, чтобы увидеть, что платинового обручального кольца на его левой руке уже нет.

Красные глаза, тихие мольбы и репутация трудоголика. Вот так я и оказался здесь.

Я разрушил брак.

Временный, несчастный.

Я совершенно уверен, что мой отец женился только потому, что иметь привлекательную молодую жену было удобно. Кого-то, кого он мог бы тренировать и контролировать, так же, как он растил Крю и меня.

Но все же… брак.

И несмотря на то, что большую часть своей жизни я провел в окружении несчастливых пар — или только одной половинки в них— это обязательство по-прежнему кажется мне священным.

Может быть, потому, что я своими глазами видел, как брак преобразил Крю. Наблюдал, как мой брат открыл для себя любовь как часть своего брака и научился относиться к ней как к чему-то драгоценному.

Мой отец и Кэндис никогда не разделяли эту связь, но осознание этого не приносит большого облегчения. Не тогда, когда у меня щеку щиплет, и я слышу отчаянные мольбы Кэндис, умоляющей меня заставить его передумать.

Артур Кенсингтон никого не слушает.

Особенно меня.

Он поворачивается, выгибая бровь, когда осушает полстакана янтарной жидкости.

— Убирайся к черту с моих глаз.

Я поворачиваюсь, зная, что он будет плохо думать обо мне за то, что я ушел по команде, как хорошо обученная собака. Но если я останусь, он будет оплакивать мою неспособность выполнить простую инструкцию. С ним я никогда не смогу победить.

— Оливер.

Я останавливаюсь, держась за дверную ручку.

— Тщательно охраняй свои секреты. Если ты когда-нибудь снова облажаешься, я позабочусь о том, чтобы каждый человек в этой стране узнал об этом. Я защищаю себя, забочусь о себе. Не о тебе. И никогда не буду. Понятно?

— Понял, — выдавливаю я.

Я захлопываю за собой дверь кабинета. Это по-детски и ничтожно, но краткий проблеск удовлетворения — лучшее, что я чувствовал за весь день.

ГЛАВА 1

ОЛИВЕР

Когда я открыл дверь, мой очень пьяный, очень раздраженный брат прислонился к косяку. Весь его вес приходится на одну руку, в то время как другой он агрессивно дергает за свой темно-синий галстук.

Он хмурится, когда узел отказывается поддаваться, как будто это лично его оскорбило тем, что он не развязался. Запоздало осознав, что дверь открылась, Крю протискивается мимо меня и, спотыкаясь, входит в пентхаус, ворча себе под нос.

— Привет. Привет. Конечно. Да. Заходи, — говорю я вслед его исчезающей спине.

Я все еще в своем костюме с работы, но он не пахнет ликеро-водочным заводом, как у Крю. Древесный, маслянистый аромат виски сохраняется в прихожей дольше, чем сам Крю. Этот же аромат ассоциируется у меня с моим отцом. И я тоже обычно пью его.

Я закрываю дверь, вздыхаю и затем следую за своим братом по коридору, который ведет в гостиную.

Когда раздался звонок в дверь, оставалось ответить всего на два непрочитанных письма, прежде чем я налил бы себе крепкий напиток и переоделся в спортивные штаны. Я чувствую, что это число растет с каждой проходящей секундой.

«Кенсингтон Консолидейтед» ведет дела с компаниями по всему миру. Кто-то, где-то, всегда бодрствует и отвечает. И когда вы изо всех сил пытаетесь добраться до вершины — или изо всех сил пытаетесь смириться с тем, что вы никогда не будете на вершине, в моем случае, — это означает, что обычного рабочего дня не существует для вас.

Крю валялся на коричневом кожаном диване, когда я зашёл в гостиную. Одна рука драматично закинута на глаза, черная ткань скрывает большую часть его лица.

— Комнаты для гостей наверху.

Он хмыкает. Не двигается.

Я потираю лоб, чувствуя, как буквально формируется головная боль, затем опускаюсь в одно из кожаных кресел. Я нанял дизайнера интерьера, чтобы обставить это место, потому что слишком занят, чтобы выбрать что-нибудь самостоятельно. Поскольку я всегда сижу на диване и редко приглашаю кого-то, это первый раз, когда я сижу в одном из кресел. Они неудобны.

— Итак… Что ты здесь делаешь?

Ответа нет.

Я прочищаю горло и скрещиваю руки на груди, беспокоясь, что застряну в этом неловком положении, где Крю дуется — или спит, я не могу точно сказать, что происходит у него под рукой, — и я застрял, сидя на чем-то похожем на деревянную доску, ожидая, когда он заговорит или сдвинется с места.

Крю не приходит ко мне в гости. Он был здесь один — может быть, два раза — с тех пор, как я купил этот пентхаус несколько лет назад.

Мы братья, которые работают вместе. Проводить время вместе за пределами офиса или светских мероприятий, которые мы обязаны посещать в рамках наших выдающихся ролей в компании, основанной нашим прадедушкой, в принципе неслыханно. Это было редкостью в те времена, когда Крю проводил свободное время в самых элитных клубах Манхэттена, и практически неслыханно сейчас, когда у него есть жена, дочь и собака.

— Я уже обсуждал это со Скарлетт ранее. — Крю наконец-то заговорил. — Пошел в бар, а потом пришел сюда. — Он поднимает руку и устремляет на меня серьезный, усталый взгляд. — Не женись, Оливер.

— Спасибо за непрошеный совет, — отвечаю я, глядя на барную тележку в углу комнаты с тем же тоскливым отчаянием, с каким человек, выброшенный на берег во время шторма, искал бы укрытия.

Брак — непривлекательная перспектива, занимающая последнее место в моем списке приоритетов, если он там вообще есть. Если не считать того этапа в моей жизни, когда я думал, что моя жена уже выбрана для меня, я мало думал об этом. С каждыми неудавшимися отношениями эта возможность отдалялась все дальше. Если вы спросите любую женщину, с которой я встречался за последние десять лет, я уже женат — на своей работе.

По иронии судьбы, Крю — это причина, по которой у меня сложились какие-то приятные чувства об институте брака. Все браки, которые я видел вблизи, так или иначе распадались, на поверхности появлялись трещины, пока они сами не разрушались.

За исключением Крю.

Я был свидетелем того, как его отношениям наносились удары, но я никогда не видел, чтобы образовалась трещина. Каким бы циничным я ни был, это дает мне небольшую надежду.

Я бросаю взгляд на своего брата. Он молчит. Все еще. Я даже не слышу его дыхания.

Вена на моем виске пульсирует, когда я изучаю его неподвижную фигуру. Я не знаю, что ему сказать. Крю не захочет слушать о том, как близко я был к тому, чтобы очистить свой почтовый ящик до его прихода. У меня нет никакой супружеской мудрости, которую я мог бы предложить. Но я не могу заставить себя оставить его лежать здесь, дуться, чтобы я мог вернуться к своей обычной вечерней рутине.

Даже если это то, чего он ожидал — надеялся — придя сюда. Крю, вероятно, заявился, чтобы отоспаться после виски в тишине, а не на посетить сеанс любительской терапии.

Я фокусирую взгляд на окнах, из которых открывается вид на Центральный парк стоимостью в двадцать миллионов долларов. Огни города мерцают вокруг прямоугольника зелени, который в настоящее время представляет собой просто коричневую землю и скелетообразные очертания деревьев, представляя сотню мест, где я предпочел бы быть, чем слушать, как мой младший брат жалуется на свою счастливую жизнь.

С тех пор, как он влюбился в наследницу, на которой наш отец устроил ему женитьбу — потому что в нашем мире миллиардеры женятся на миллиардерках или, по крайней мере, на мультимиллионерках, — Крю изменился. Он разговаривает о чувствах и семье. Он упоминает нашу мать, Элизабет, в честь которой он назвал свою годовалую дочь. И он рассказывает о своих отношениях со своей женой Скарлетт, как будто у меня есть что ответить или я могу порекомендовать ресторан для их еженедельного свидания.

Мое романтическое прошлое в лучшем случае скучно, а в худшем — скандально. Все «отношения» заканчивались слезами, криками или тем, что мой отец бил меня кулаком по лицу.

В общем, меня можно заменить. Парнем, унаследовавшим те же гены, но каким-то образом оказавшийся лучше, а в данный момент наполовину свалился с моего дивана, ворча что-то о том, что он должен быть дома к восьми и неоправданных ожиданиях. Поскольку он явно говорит не со мной, я даже не притворяюсь, что обращаю на него внимание.

Сказать, что моя жизнь когда-либо была тяжелой, — это преувеличение. Я — Кенсингтон. Все всегда преподносилось мне на платиновом блюде.

В теории, звучит замечательно.

На самом деле это означает, что я работаю вдвое усерднее ради всего, чего достигаю, и это все равно списывается на кумовство или купленные достижения.

Что я всегда стремлюсь к чему-то, хотя у меня уже все есть.

Как второй сын, Крю должен был быть запасным. Моя рука помощи. Он всегда был расслабленным, очаровательным братом. Дьяволу может быть все равно. Вместо того чтобы возмущаться всем, что ему уже вручили, все хотят дать ему больше.

Больше похвалы, больше восхищения, больше внимания, всего больше.

Это не значит, что он не заслуживает признания. Крю умен и целеустремлен. Люди недооценивали его как самоуверенного плейбоя и теперь, когда он стал примерным семьянином, убаюкивают себя ложным чувством самовнушения.