Читаем Как на меня охотился КГБ онлайн бесплатно

В воскресенье 7 декабря 1980 года в районе двенадцати часов ночи в кабинете дежурного Зеленоградского райотдела Управления КГБ по городу Москве и Московской области раздался телефонный звонок. Звонили с главпочтамта Зеленограда, который работал круглосуточно 365 дней в году. Точнее, с дежурного узла связи с междугородним телефоном и телеграфом, расположенного на втором этаже невзрачной пристройки к третьему торговому центру, между парикмахерской и ремонтной мастерской.

Несмотря на то, что доблестные чекисты, в том числе из территориальных органов КГБ по всей стране, должны были в любой момент быть готовыми отразить внезапную агрессию зарубежных разведок и даже ВРЯН (внезапное ракетно-ядерное нападение) США, НАТО или Китая, сообщение потрясло дежурного опера, которому очень редко звонили по ночам.

В нарушение правил чекистской конспирации, дежурная телефонистка узла связи, завербованный КГБ секретный агент, срочно докладывала открытым текстом об из вон выходящей международной телеграмме, только что отправленной неизвестным во Францию из закрытого, режимного города-спутника Москвы — центра советской электронной, космической и оборонной промышленности. Помимо адресата, телеграмма содержала всего одно слово: АНТИКОНСТИТУЦИОННО. Оно считается самым длинным словом в языке Мольера, но ни чекисты, ни связисты из Зеленограда этого любопытного лингвистического факта не знали.

Это было ЧП. Потому что застигнутые врасплох полусонные и расслабленные работники связи, не соблюдя все негласные и незаконные, нарушающие Конституцию и Основы законодательства СССР, а также международные обязательства Советского Союза, но обязательные к исполнению, секретные инструкции КГБ, не только сразу отправили телеграмму, но и не задержали под надуманным предлогом (поломка аппарата, отсутствие бланков и тому подобное) её отправителя, которому удалось преспокойно скрыться с «места преступления» в неизвестном направлении.

Дежурному Зеленоградского райотдела КГБ пришлось ночью звонить домой и поднимать с постели начальника. На заранее отправленной к нему служебной черной «Волге» тот прибыл в райотдел минут через 15 и уже сам позвонил в дом № 20 по улице Большая Лубянка, что недалеко от площади Дзержинского — ответственному дежурному по Московскому управлению КГБ СССР.

Ещё через 5 минут сообщение было доложено выше по команде, пока оно не попало в сводку чрезвычайных происшествий главного ответственного дежурного по Комитету госбезопасности СССР и рано утром следующего дня было доложено Председателю КГБ СССР — члену Политбюро ЦК КПСС, генералу армии товарищу Андропову Юрию Владимировичу, лично!

Поднятая по тревоге глубокой ночью группа дознавателей и оперработников райотдела с прибывшими из столицы ей на подмогу коллегами-оперативниками из Московской управы всю ночь допрашивала с пристрастием обмишурившихся работников Зеленоградского как бы главпочтамта и центрального телеграфа.

Явно шпионская и антисоветская телеграмма из всего одного, но такого страшного в СССР слова «антиконституционно», была адресована на имя Жана-Пьера Шарбонье, на международную французскую радиостанцию «Радио Франс Интернасьональ» (Radio France Internationalе — RFI) в буржуазный Париж — столицу мирового разврата.

Империалистическая Франция, хоть и вышла при Де Голле из военной организации, но всё же оставалась членом НАТО — агрессивного военно-политического западного блока, вынашивавшего планы уничтожения СССР и стран социалистического лагеря. Тут явно усматривалась враждебная, антисоветская акция, ни точной цели, ни конкретного исполнителя которой поставленным «на уши» чекистам пока не удавалось установить.

Как выяснилось в ходе допросов, отправителем безусловно антисоветской и явно шпионской телеграммы был некий высокий молодой человек худощавого телосложения без особых примет. Он не являлся завсегдатаем почтамта, и там его никто не видел прежде. Никто также не знал, куда он отправился после. Ввиду позднего и воскресного времени не удалось найти ни одного свидетеля, кроме работников узла связи.

Бланк отправленной во Францию международной телеграммы был немедленно изъят и отправлен на дактилоскопию и криминалистическое исследование почерка специалистами КГБ. К утру удалось составить словесный портрет «преступника», который был роздан всем оперативникам райотдела КГБ Зеленограда, участковым в микрорайонах города и всем гаишникам.

Но главное — всем сексотам КГБ (секретным сотрудникам — тайной агентуре и доверенным лицам): директорам и учителям в школах, преподавателям в единственном Вузе города — МИЭТе, начальникам первых отделов и доверенным сотрудникам на предприятиях города, продавцам и кассирам в продуктовых и промтоварных магазинах, сберкассах, контролёрам и билетёрам на городских автобусных линиях и на маршруте четырёхсотого автобуса, связывавшего Зеленоград с конечной станцией Замоскворецкой линии Московского метро — у северного Речного вокзала столицы нашей Родины, на маршрутах такси и электрички, в столовых, закусочных, ресторанах и пивных, в кассах двух городских кинотеатров «Электрон» и «Эра», в аптеках, в городских и районных библиотеках, в поликлиниках и городской больнице. И даже в городских банях и на городском кладбище…

Чекисты андроповского КГБ СССР начали большую охоту на человека — на меня. На иностранного шпиона!

Прочитав начало моего рассказа, мои молодые и во всём сомневающиеся читатели криво, высокомерно и цинично усмехнулись: ну, что за сказка такая!? Из-за какой-то вшивой телеграммки затеялся такой глобальный сыр-бор в могучем Комитете госбезопасности, с докладом аж всесильному шефу КГБ и члену Политбюро ЦК КПСС!!?

Потому что нынешняя, циничная молодежь, увы, уже не почитает великого советского шпионского сериала по одноимённому произведению писателя-фантаста Юлиана Ляндреса "Семнадцать мгновений туфты" … пардон, весны! Не почитает так, как почитало его наше, старое поколение!

Это нам, начитавшимся ляндресовской псевдошпионской литературной туфты и насмотревшимся её великолепной киношной экранизации Татьяной Лиозновой, было сразу понятно, что безобидные с виду международные телеграммы, отправленные профессором Пляйшнером, пастором Шлагом и Штирлицем в Швецию и Константинополь, были, ясен перец, на самом деле шифрованными донесениями советской разведке:

"Профессор Плейшнер ехал в Берн с зашифрованным донесением для Москвы: о проделанной работе, о задании Шелленберга, о контакте с Борманом и о провале Кэт. В этом донесении Штирлиц просил прислать связь и оговаривал, когда, где и как он на эту связь сможет выйти. Штирлиц попросил также Плейшнера выучить наизусть дублирующую телеграмму в Стокгольм. Текст был безобиден, но люди, которым это сообщение было адресовано, должны были немедленно передать его в Москву, в Центр. Получив текст, в Центре могли прочесть: "Гиммлер через Вольфа начал в Берне переговоры с Даллесом. Ю с т а с"."

Это только теперь и исключительно представителям молодых поколений кажется удивительным и даже смешным, чтобы КГБ мог затевать подобную эпохальную операцию по столь ничтожному поводу. Потому что они — молодые — не жили в СССР и, в лучшем случае, знают брежневскую эпоху только по старым кинофильмам и книгам, да по рассказам стариков. А они — старики — или вовсе не любят рассказывать правду о Советском Союзе, или ностальгически сильно приукрашивают советскую действительность.

Конечно, замечательная Конституция СССР формально гарантировала свободу и тайну переписки и телефонно-телеграфной связи внутри страны, а подписанный Брежневым в 1975 году в столице Финляндии Хельсинки Заключительный акт международного Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе содержал так называемую "Третью (или гуманитарную) корзину" — широкие гарантии прав и свобод гражданам СССР в международных отношениях в послевоенной Европе. Но всё это было на бумаге, формально. В реальной советской жизни ни одно из них советским государством не соблюдалось.

Более того, КГБ СССР имел секретное право тайно перлюстрировать (негласно читать) корреспонденцию любого гражданина СССР, за исключением руководящих и номенклатурных работников КПСС и советских органов. Тайно прослушивать все телефонные разговоры. Тайно вторгаться в частную и профессиональную жизнь. Осуществлять тайную слежку за кем угодно, кроме крупных партийных бонз и их отпрысков, тайное прослушивание частных и служебных квартир, номеров в гостиницах и общежитиях, тайную видео и фотосъемку там, где считал нужным, за исключением высших партийных объектов. Эта тайна обеспечивала КГБ фактическую безнаказанность.

КГБ при этом руководствовался даже не советскими законами и Конституцией СССР, а своими собственными внутренними и секретными инструкциями, да ещё партийно понимаемой государственной безопасностью. То есть, так, как ему в голову взбредётся, лишь бы он не трогал партийную элиту, которая боялась повторения сталинских чисток 1930-х годов. Через разветвленную агентурную сеть и оперативно-технические средства, вся страна, за вычетом узкой прослойки партийной номенклатуры, находилась под неусыпным оком и ухом бдительных органов госбезопасности.

Ибо все остальные, простые, обычные граждане считались потенциальными предателями и преступниками, постоянно готовыми покуситься на марксистско-ленинские основы советского государственного строя и единоличного правления единственной партии — КПСС. Покуситься инициативно, самостоятельно (по глупости, психиатрической болезни или преступному умыслу) изнутри или по приказам извне — по заданиям иностранных разведок империалистических и даже социалистических, но враждебных СССР стран (например, Китая и Югославии), якобы мечтавших полностью уничтожить мировой коммунистический лагерь во главе с великой Родиной Ленина-Сталина.

Вне "разрешенных" связей и контактов специально проверенного ограниченного контингента, любые "несанкционированные" связи и контакты советских людей (рабов режима) с заграницей были автоматически если не сразу преступными, то безусловно и априорно подозрительными.

С другой стороны, к 1980 году под мудрым руководством Юрия Андропова бывший КГБ при Совмине СССР увеличил свои штаты в 4 раза по сравнению с 1967 годом, когда Андропов только что перешёл туда работать из секретарей ЦК КПСС, заменив в руководящем кресле на площади Дзержинского Семичастного, друга и ставленника попавшего в немилость Шелепина. С тех пор утекло много воды и КГБ сделался самостоятельным союзно-республиканским ведомством со статусом союзного госкомитета.

И всей этой огромной чекистской махине и машине нужно было каждый день доказывать начальству и партии, что её существование необходимо, что затраты на её содержание оправданы. А это было очень даже непросто.

Потому что за обыкновенные политические анекдоты при Брежневе уже не сажали и, тем более, не расстреливали, как при Сталине. Потому что в закрытых научно-производственных центрах ВПК с высоким интеллектуальным уровнем контингента позволялось болтать языком что угодно, лишь бы была высокая отдача по производству советского оружия и прочих изделий оборонного комплекса. Потому что реальные иностранные шпионы — вещь редкая, штучная.

Именно поэтому в далёком декабре 1980 года паршивая, но вполне себе реальная, а не выдуманная международная телеграммка на иностранном языке, отправленная за границу из закрытого, режимного наукограда показалась великим подарком огромной армии чекистов.

Каждый из них, начиная от младшего оперуполномоченного в Зеленоградском райотделе и заканчивая всесильным Андроповым, мечтали разоблачить настоящий иностранный заговор, поймать настоящего иностранного шпиона. И все они сразу увидели в этой странной телеграмме из одного единственного слова многообещающий способ получения досрочных воинских званий, медалей и орденов, более высоких должностей, премий, квартир, машин и прочих материальных поощрений.

Но, и у всесильного КГБ есть пределы совершенства и силы. Несмотря на такую мощную мотивацию чекистов и их разветвлённую агентурно-оперативную сеть, разработка буксовала.

Снятые с бланка международной телеграммы отпечатки пальцев не дали ничего нового — их обладатель не проходил по оперативным учётам КГБ и МВД, не числился в картотеках подозреваемых или осуждённых преступников, отбывших или ещё отбывающих наказания в местах не столь отдалённых.

Даже в нашем культовом фильме "Семнадцать мгновений весны" понадобилось много времени и санкционированная Гиммлером глобальная операция по снятию отпечатков пальцев у всех сотрудников центрального аппарата РСХА — нацисткой госбезопасности, чтобы выйти на конкретного Штирлица, наследившего на чемодане русской радистки и на трубке телефона в комнате правительственной связи.

Да и вышли на него почти случайно, когда он в кабинете шефа Гештапо наливал стакан воды для оглушенного им же Холтоффа. Мюллер приказал Шольцу срисовать пальчики Штирлица со стакана не потому, что действительно подозревал его, а повинуясь немецкой привычке доводить все дела до конца. Но задача у придуманного Ляндресом Мюллера была в тысячу раз проще, чем у их советских коллег, у андроповских чекистов — в Гештапо искали человека из своей закрытой системы, точно зная, что подозреваемый, предатель находится внутри её.

Такое было невозможно и нереально в Зеленоградском районе брежневской Москвы с населением порядка 180 тысяч человек. Тем более, что не исключалась вероятность и разового или случайного посещения Зеленограда "залётным преступником". Город-спутник был закрыт для посещения иностранцами, но не советскими гражданами.

А в соседней, огромной, 10-миллионной Москве или, ещё хуже, во всём 260-миллионном СССР найти по отпечатками пальцев подозреваемого, чистого перед правоохранительными органами и не проходящего по учётам, не было никакой надежды. "Трудно найти в темной комнате чёрную кошку. Особенно, если её там нет…"

Под фоторобот, сделанный на основе словесного портрета худощавого молодого человека лет 17–20 без особых примет, попадала чуть не половина советских юношей этого возраста.