Читаем Слуга великого князя онлайн бесплатно

Глава 1

13 февраля 1446 г.

Обитель Св. Троицы близ Радонежа

Никита очнулся от гулкого стука над головой. Три низких, раскатистых удара прозвучали где-то сквозь сон, отозвались в холодных каменных стенах и долго не смолкали, словно повиснув в воздухе. Никита приоткрыл тяжелые от дремоты глаза. Темень. Хоть глаз выколи. Что сейчас: уже утро, или еще ночь? А хоть бы и утро – веки словно пудовые камни, сами так и закрываются. Ничего, можно еще немного поспать. До заутрени. Или до обедни. Да нет. Стучат. Надо вставать, узнать, что там…

Глаза сомкнулись сами собой, и Никита почувствовал, как погружается в блаженную полудрему. Вот так можно лежать, ни о чем не печалится, никуда не спешить, в сладком небытие между сном и явью.

Только нет, почему-то стало неуютно. Никита почувствовал во всем теле ноющую ломоту. Холодно. Как же здесь холодно. Никита поджал ноги и свернулся калачиком, пытаясь унять озноб. Нет, не помогает. Не спасает ни овечий зипун, ни шапка на собачьем меху, ни валенки, ни рукавицы. Холод подступал откуда-то изнутри, то и дел сковывая все тело.

Полудрема превращалась в пытку. Ломота сменилась тупыми, деревенящими судорогами. Никита продолжал упрямо держать веки сомкнутыми, надеясь, что холод все же отступит, но задремать он уже не мог. В голове, словно хоровод на Масленицу, завертелась череда вчерашних событий, унося с собой остатки сна, возвращая его в суровую, холодную явь, в которую возвращаться совсем не хотелось. Он вспомнил, как оказался здесь: как вчера вечером, прячась от отца игумена, забрался в подклеть Троицкой церкви, решил, что переночует тут, чтобы назавтра снова явиться к нему, снова просить о милости – отец игумен тогда точно поймет, что Никита все решил твердо, не погонит – как примостился под каменной лестницей, между сундуками, подстелив на пол какую-то найденную тут же рогожку, и не заметил как уснул…

Над головой снова раздался стук. Гулкий, гудящий. Словно кто-то бил тараном в железную дверь. Раз, два… Никита открыл глаза. Теперь он совсем проснулся. Вздрагивая от холода, он приподнял голову, посмотрел вверх, туда, где в конце лестницы сквозь узкую щель в потайной двери пробивалась полоска тусклого света, и напряженно прислушался. Голоса. Приглушенные, низкие. Слов не разобрать. «Неужели это за мной», – промелькнуло в голове у Никиты. «Нет, не может быть. Отец игумен хоть вчера и кричал, что если еще раз увидит, велит выпороть, да разве знает, что я остался? Разве станет искать, тем более здесь? Он про меня наверное и думать забыл.» Голоса смолкли, но Никита продолжал вслушиваться в тишину, стараясь дышать через раз. От этого дыхание становилось еще учащенней. Нет, надо успокоиться. Глубокий вдох – выдох, глубокий вдох – выдох.

«Отворяй!» – донеслось сверху. Пронзительный, истошный крик. Никите показалось, что прокричали именно так: «Отворяй!» Его сердце бешено заколотилось. «Это за мной!» – застучало в висках. Нет! Он никуда не пойдет. Пусть хватают. Пусть бьют, хоть до полусмерти. Уж лучше розги, чем унижение, чем смертная обида, чем на всю жизнь клеймо! Предательская слеза навернулась на глаза. Ну где же в этом мире справедливость?! Прожил он на свете семнадцать лет и еще до вчерашнего дня считал себя счастливым: еще бы, кому из дворовых так повезло – сам боярин Семен Плещеев, на Москве не последний человек, чашник великого князя, взял его к себе в отроки, вместе с сыновьями своими грамоте и ратному делу обучил, при себе держал, в походы брал. Что и говорить – жилось как у Христа за пазухой. Эх, матушка, матушка! Зачем рассказала все, зачем в один миг разбила ему жизнь? Верно сказано в Писании: «во многой мудрости много печали, и кто умножает познания – умножает скорбь!»

Никита силился сдержать слезу, но к горлу уже подступал комок отчаяния. Вот так же билось его сердце, когда вчера позвали его на двор, сказали, что матушка вдруг занемогла, захотела повидаться перед смертью. И так же заплакал он от горя и обиды, когда услышал из матушкиных уст признание: не сын он ей! Отец его – боярин Семен Плещеев, а кто его мать, она не знает; когда он родился, боярин приказал ей взять его в дом, да наказал никому об этом не рассказывать, и прежде всего – самому Никите. Да только не может она перед смертью молчать, не простит ей Господь такой грех…

Никита обхватил голову руками, не в силах справиться с бешеным галопом воспоминаний. Вот так же и вчера, выбегая со двора в слезах, он вдруг увидел то, чего не видел семнадцать лет, почувствовал то, чего раньше и не замечал. Что он, сын боярина, был не ровня своим сводным братьям. Что он всегда был холопом, из милости приживающимся на боярском дворе. Что в детских играх он всегда был отроком или кащеем («Еще дворовому князем быть!»), за столом с боярскими детьми не обедал, в походы ходил пешцем («Не место дворовому на коне!»), да и жил не на боярской половине, а вместе с ключником Акимом. Пока считал себя дворовым – знал: так в мире заведено, холопское дело – сносить обиды. Но если ты боярский сын, и твой отец тебя не признает, как с этим прожить?!

Никита отпустил голову, поправил шапку, еще раз взглянул наверх. Кому нужна вся эта боярская наука, когда ему суждено оставаться холопом? Считать отца господином, видеть его только когда позовет, ни разу в жизни не услышать от него ласкового слова, не поговорить с ним по душам, всю жизнь притворяться, оставаться чужим – одним на всем белом свете!

Никита смахнул рукавицей со щеки все-таки пробившуюся слезу и всхлипнул. Это наверное самое страшное в жизни – когда тебя никто не любит, когда никому, даже самому родному человеку, ты не нужен.

Нет, не вернется он на Москву. Как вчера решил – так и будет. Не жить ему в миру. Единственное, что спасет его от себя – это постриг. Напрасно что ли сто верст по снегу и сугробам, в мороз и ветер пробирался до Троицкой обители, коня загнал. И игумена он не боится. Вчера тот назвал его полоумным мальчишкой, велел домой убираться. Но не тут-то было.

Никите вдруг стало так обидно, что даже в Божьей обители не нашлось для него справедливости, что он и сам не заметил, как напряглись его скулы и заходили ходуном желваки.

«Хватит! Не стану отсиживаться!, – скомандовал он себе. – Вот сейчас пойду и скажу ему, что он хуже татарина – христианскую душу гонит из райского приюта. Пусть вспомнит святителя Сергия. Тот, говорят, принимал всех, всем у него место находилось, а я, видите ли, Богу не нужен?!»

Никита резким движением привстал и, оперевшись рукой о ступеньку каменной лестницы, распрямился. Посмотрел наверх. На мгновение прислушался. Тихо. Никита забрался на лестницу и, вздрагивая от холода, начал почти на четвереньках, опираясь то и дело на руки, подниматься по ступеням.

Добравшись до потайной двери в полу, он примостился под нее плечом, чуть приподнял тяжелую железную створку, просунул голову и, придерживая створку рукой, откинул ее назад. Створка отворилась мягко, даже не скрипнула.

Потайная дверь выходила рядом с алтарем, почти на солею, слева от амвона. Отсюда было трудно разглядеть остальную церковь, поскольку амвон образовывал как бы отдельную клеть – слева и справа от прохода в неф были устроены раки с мощами святителей Сергия и Зиновия, каждая под пышной сенью с колоннами. Ухватившись руками за края узкого отверстия, Никита поднялся еще на несколько ступеней, пока не вылез по пояс. От алтаря пахнуло теплой волной от десятков горящих свечей и лампад. После подклетной темени полумрак амвона показался Никите ярким светом.

Быстро оглядевшись, Никита, однако, к своему удивлению обнаружил, что у алтаря никого не было. Как же так? Этого не может быть. Он же слышал голоса. И стук. Неужели, почудилось? Или это засада? Вот вылезет он сейчас, станет выходить, а с той стороны за проходом отец игумен с монахами спрятались – хвать! и повязали ослушника… Никита почувствовал, как снова заколотилось его сердце. На мгновение он замер, встретившись глазами с иконой Спасителя на Царских Вратах. Да нет же, все решено. Схватят, не схватят – теперь это уже не важно.

Никита выбрался наружу и тихонько притворил потайную дверь. Снова прислушался. И в эту секунду легкий холодок пробежал в его груди. Он снова услышал голоса, вернее, один голос, очень близко, за проходом с амвона, с той стороны, где устроена была рака святителя Сергия. Голос тихий, но твердый, даже властный: «Что решил, государь?»

Глава 2

13 февраля 1446 г.

Обитель Св. Троицы близ Радонежа

Никита напрягся и затаил дыхание, но ответа не последовало. Стараясь ступать как можно тише, Никита подкрался к проходу и с замирающим сердцем высунул голову наружу. В тот же миг он отпрянул назад и отскочил в сторону, прижавшись спиной к раке святителя Зиновия, стараясь укрыться под ее сенью. Заметили! Точно заметили! Надо же быть таким дураком! В то короткое мгновение, что глаза его выхватили церковный неф, он успел разглядеть в ярком свете толстых свечей двух человек, стоявших прямо за проходом на противоположной стороне, против раки святителя Сергия. Один – в монашеской рясе и клобуке – стоял к нему спиной, чуть загораживая другого, стоявшего лицом. На том другом Никита успел разглядеть богатую шубу и шапку с высокой тульей. Боярин?

Мысли у Никиты путались. Он уже ничего не понимал и ждал, прижавшись спиной к стене у раки, когда наверняка заметившие его боярин с монахом явятся на амвон. Прошло мгновение, другое. Никто не появлялся. «Не может быть, чтобы не заметили,» – пронеслось в голове у Никиты, но как-то спокойно, рассудительно. Точно. Не заметили. И молчат. Что же они замолчали?

Тут Никита вспомнил, как монах обратился к боярину: «Государь!» Наверняка это сказал монах, не боярин же станет так называть монаха. Чудно! Какой он ему государь… В эту секунду Никита похолодел от ударившей словно молния догадки: Государь! Неужели, сам великий князь?! Василий?!

Забыв осторожность, Никита бочком подошел к краю прохода и начал медленно высовывать голову, чтобы еще раз разглядеть таинственных собеседников. Вот из-за проема снова показались их очертания. Еще чуть-чуть, так, чтобы получше было видно… Монах снова заговорил. В тот же миг Никита машинально отпрянул к спасительной стене и замер. «Послушайся совета, государь, – услышал Никита голос монаха, – не отворяй. Недоброе у князя Ивана на уме. Погубит он тебя.»

Не в силах побороть любопытство, Никита снова повернулся в сторону говорящих и высунул голову ровно настолько, чтобы, как ему казалось, с одной стороны оставаться незамеченным, а с другой – видеть все происходящее. Довольный тем, что ему удалось не привлечь к себе внимание, он жадными глазами принялся разглядывать того, кого еще мгновение назад окрестил для себя боярином. Шуба соболья, широко распахнута. Под шубой кафтан с золотым шитьем, пояс с пряжкой не меньше чем в пуд золота. На ногах бобряные сапоги. На голове шапка с собольей же оторочкой, с высоченной тульей цвета – темновато, чтобы разобрать, но кажется – пурпурного. По всему выходило – и вправду князь. Рассмотреть бы лицо. Никита великого князя Василия видел на Москве. Последний раз – совсем недавно, когда тот из татарского плена вернулся. Устроили на Москве гуляния, медведя травили в Зарядье, а потом княжьи отроки мерялись силой в кулачном бою. Вот там-то он князя Василия близко и разглядел. Пришел Великий посмотреть, как его люди против шемякиных устоят. А с ним бояр, князей… Сам-то Шемяка тогда в Угличе отсиживался, сбежал со страху. Похозяйничал на Москве, пока Великого не было, да видно – не судьба, видно, сам Господь князю Василию помогает… Тогда еще Авдей, боярина Семена старший сын, многих из князей Никите по именам назвал…

От сквозняка пламя свечей потянуло в сторону, и в ярком отблеске лицо монахова собеседника высветилось отчетливо. Никита вздрогнул. Эти впалые щеки, вытянутые книзу скулы, эту короткую, в плотных словно овечья шерсть завитках бородку, эти большие чуть навыкате глаза ни с кем нельзя было спутать. Перед ним стоял Великий князь Владимирский и Московский Василий Васильевич!

Никита чуть было не присвистнул от неожиданного открытия. «А ведь верно, – завертелось в голове, – позавчера боярин Семен какому-то гостю на дворе втолковывал, что, мол, Великий собрался к Троице на богомолье, а татар своих распустил, что, мол, нельзя ему одному. Так вот, значит, в чем дело.»

Продолжая следить за великим князем, Никита вдруг заметил, что князь Василий как-то странно, рассеянно смотрит мимо собеседника, куда-то через плечо, невидящими глазами. И что-то в этих глазах насторожило Никиту. Какая-то смутная тревога, какая-то боль, которая засела глубоко и причиняла князю великие страдания.

В следующее мгновение великий князь медленно перевел взор на собеседника, заговорил, как показалось Никите, невпопад, так много времени прошло между вопросом монаха и княжьим ответом: «Нет, отче, нечего мне страшиться. Мы с братьями в крестном целовании. Не могут они на меня руки поднять.» Но сказал он это так безвольно, так обреченно, словно пытался убедить этими словами не монаха, а самого себя.

В этот миг из притвора донесся оглушительный стук. Железная дверь загудела и, казалось, сами каменные стены задрожали от ее гула. Никита невольно перевел глаза на звук ударов, но стена у прохода в неф не давала ему заглянуть вглубь церкви, а высовываться дальше он не решился, чтобы не обнаружить себя. «Не гневи Бога, князь, – донесся до Никиты далекий, неестественно приглушенный голос, – не дай осквернить Божий храм. Отворяй, не то выломаем двери!»

Господи! Что же это! Выходит, это стучали великому князю? Выходит, это он прячется в Троицкой церкви? Выходит, это за ним? Что же произошло на Москве за тот день, что Никита скакал в Троицу?!

Глаза Никиты метнулись в сторону князя Василия. Сердце снова пустилось в неистовый галоп. Учащенно дыша, Никита наблюдал за тем, что будет дальше.

Великий князь какое-то время смотрел в сторону двери, потом бросил взгляд на монаха, потом опять повернулся к двери:

– Брат Иван! – крикнул он. – Помнишь ли, на чем мы с тобою крест целовали?

Откуда-то из глубины раздался приглушенный ответ:

– Помню! Клянусь Христом Спасителем и Пречистой Его Матерью – помню!