Читаем Церковное возрождение. Итоги онлайн бесплатно

Автор выражает благодарность Institut f"ur die Wissenschaften vom Menschen за поддержку в исследовательской работе

Фото на обложке Николая Штока

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Сергей Чапнин (род. 1968, Москва) – главный редактор альманаха христианской культуры «Дары», председатель содружества «Артос». Ранее 15 лет работал в Русской Православной Церкви: руководил редакцией «Журнал Московской Патриархии», преподавал на богословском факультете Православного Свято-Тихвинского гуманитарного университета, в качестве секретаря Комиссии Межсоборного присутствия РПЦ по взаимодействию Церкви, государства и общества, принимал участие в разработке официальных церковных документов.

«Новый поворот в истории Русской Православной Церкви связан с событиями 1988 – 2018 годов. Тонкий анализ Сергея Чапнина позволяет под неожиданным углом увидеть ключевые моменты этого процесса – отношение к советскому прошлому и к русскому зарубежью, к понятию «священная война», судьбе Критского Собора, мощам царственных страстотерпцев, роли церковного литургического искусства, личности патриарха. Желающих глубже понять постсоветский период истории РПЦ не обойтись без почти пророческой книги этого автора».

Должен сразу предупредить: эта книга не про Церковь. В ней практически ничего не говорится о пути к Богу, молитве, личной вере и приходской жизни.

Это описание отдельных событий и процессов, происходящих внутри и вокруг сообщества, которое сегодня принято называть Русской Православной Церковью. Каковы характеристики того типа религиозности, который здесь поддерживается? Как соотносятся религиозные и идеологические установки в современном российском обществе? Что представляет собой руководство этого сообщества, именуемое торжественно и тяжеловесно священноначалием?

После краха Советского Союза Русская Православная Церковь совершила невероятный кульбит: избавившись от опеки советского государства, Церковь прошла довольно краткий период демократизации, окрепла и выросла, но в итоге вернулась в привычное положение подопечного, встроившись в государственную машину в качестве своего рода министерства идеологии и одновременно уже внутри себя формируя репрессивные механизмы по отношению к инакомыслящим и просто активным клирикам и мирянам.

Этот кульбит получил название церковного возрождения.

Не сомневаюсь, о нем еще будут написаны книги. Судьбы высших иерархов, православных олигархов и чекистов, старцев, церковных консерваторов, традиционалистов и либералов будут положены в основу приключенческих романов и интеллектуальных телесериалов. Со временем некоторые участники церковного возрождения будут причислены к лику святых и им будут написаны жития.

Различные этапы этого кульбита будут детально проанализированы и описаны. Возможно, некоторые ученые будут исследовать церковное возрождение исходя из представлений о постсекулярном обществе. Или же его будут рассматривать как этап в формировании новой гражданской религии. Возможно, через 10–15 лет европейские и японские политологи начнут изучать церковное возрождение как одну из предпосылок возникновения на территории России следующего государства, назовем его условно – Новая Евразия.

Но все это в будущем. А пока я предлагаю вниманию читателей отдельные статьи последних лет. Чаще всего они написаны как живой, непосредственный отклик на происходившие события, но в то же время это – попытка увидеть и описать тенденции.

Сергей Чапнин

[1]

После крушения Советского Союза Россия вступила в затяжной кризис идентичности. Два пути были у России – или европейская демократия, или евразийская автократия. В начале 90-х выбор был сделан в пользу демократии. Общество двигалось «от» советской империи, отталкивалось от нее.

Говоря о прочной положительной самоидентификации России, Джеймс Биллингтон считал, что она будет возможна только в одном случае:

«Если русские окажутся способны гармонически сочетать западные политические и экономические институты с восстановлением религиозных и моральных институтов своей собственной культуры»[2].

В 90-е годы эта цель казалась вполне достижимой, и «церковное возрождение» принимало с внешней точки зрения демократические, а по существу подлинно канонические формы. Возникло широкое движение мирян, которое объединило многочисленные инициативы в разных регионах тогда еще Советского Союза. Уже осенью 1990 года это движение оформилось в Союз православных братств. Ряд епархий в государствах, получивших независимость после распада СССР (Эстония, Латвия, Молдова и др.), получил статус автономных церквей. Началось прославление новомучеников и исповедников Российских, пострадавших в годы гонений.

Это был явный отказ от политики умолчания прежних лет. Всего несколькими годами ранее само упоминание гонений и имен пострадавших было небезопасно, не говоря уже об обсуждении канонизации тех, кто открыто обличал преступления советской власти. Медленно, во многом «на ощупь» возрождались приходская жизнь, религиозное образование и церковная благотворительность.

Церковь получила огромный кредит доверия у общества, а затем и у государства – как долгое время гонимое, но выжившее и сохранившееся вопреки жестоким преследованиям сообщество. Не только Православная Церковь в целом, но и буквально каждый священник, каждый человек в рясе получил огромный кредит доверия. В некотором смысле авторитет священника был тождественен авторитету Церкви, и многими это воспринималось вполне естественно.

На первом этапе концепции «церковного возрождения» – назовем ее «Церковное возрождение 1.0» – Церковь стала важной частью процесса идейного и культурного освобождения от советского прошлого. Очень многие обратили внимание на то, что, казалось, Церковь смогла сохранить: это была русская традиционная культура, но другая, не та, которая была всем известна, – не советская. Церковь привлекла к себе внимание даже тех, кто не интересовался вероучением и богослужением. Миллионы людей захотели приобщиться к этой культуре, но подавляющее большинство не понимало, как это сделать. Именно в этой растерянности большинства надо искать причины совершенно беспрецедентного уважения к православному духовенству. Для многих священники становились проводниками в непознанный мир «другой России».

Однако искомое/желаемое и действительное сильно разнились. Церковь и особенно епископат к тому времени уже были вполне советскими. Высший епископат стал частью советского истеблишмента, а священники, если соглашались строго ограничить свою деятельность совершением богослужений, получали в свое распоряжение огромные финансовые ресурсы. Даже после падения Советского Союза состояние «советской законсервированности» Церкви устраивало многих. Довольно долго сохранялись такие «дикие» традиции, как, например, категорический отказ священников причащать прихожан на Пасху, объясняя это традициями «русского благочестия». В виде исключения немногих избранных мужчин причащали в алтаре, а женщин – уже после завершения службы на клиросе.

У епископата не было своей программы церковного возрождения, а программа, формировавшаяся в среде активных мирян и духовенства, епископат тревожила и пугала. В этой активности епископы видели реальную угрозу и своей власти, и своим доходам. Стихийное развитие мирянского движения могло привести к формированию альтернативных, «внесистемных» центров церковной активности, и епископат, привыкший к жесткой иерархической вертикали, допустить этого никак не мог. К середине 90-х появились первые признаки того, что епископат решил не экспериментировать с новыми тенденциями – и по мере возможностей вернуть церковную жизнь в привычное для советского времени русло.

Уже в 1994 году Синод принял решение жестко регламентировать активность мирянских организаций (братств), подчинив их настоятелям приходов. Это оказалось эффективным средством борьбы – многие братства вскоре приняли решение о самороспуске, не желая вступать в конфликт с епископатом и еще не понимая, как можно строить свою жизнь в отрыве от церковной иерархии. А на низовом уровне деятельность братств во многом совпадала с приходской, поэтому в существовании двух параллельных структур не было никакого смысла.

Решение Синода носило очевидный запретительный характер.

В то же самое время начались характерные для советского идеологизированного сознания поиски «врагов» вовне и внутри Церкви. Внешними врагами были названы различные христианские церкви и конфессии, а также те православные, которые находятся с ними в активном диалоге. Внутренними врагами объявили приходские и катехизические практики общины (и братства) священника Георгия Кочеткова и те общины, которые вышли из круга убитого в 1990 году протоиерея Александра Меня. Их оппоненты, демонстрируя невежество в вопросах церковной истории, назвали это движение «неообновленчеством» и попытались заклеймить его как антицерковное. Официального осуждения Церкви так и не удалось добиться – епископат решил промолчать, но с этого времени идет отсчет открытого противостояния внутри Церкви между «либералами» и «консерваторами».

При всей условности этих понятий в церковном контексте существенным оставалось то, что «либералы» размышляли о практике катехизации, роли богослужения в жизни общины, а «консерваторы» считали сложившиеся практики незыблемыми, не подлежащими обсуждению и главной своей задачей видели выход в общественно-политическое пространство и формирование «православной идеологии» на основе дореволюционных форм и практик.

Некоторое время баланс сил сохранялся. Епископат в целом в этом споре старался не занимать какой-либо отчетливой позиции. Во второй половине 90-х годов консерваторы объединились вокруг газеты Константина Душенова «Русь православная», авторы которой мыслили себя «хранителями веры» и жестко критиковали не только мирян и священников, но и епископов (одним из первых – нынешнего патриарха, а тогда митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла) за «уклонение от православия» вплоть до обвинения их в ереси.

Содержание понятия «церковное возрождение» стало постепенно меняться после 2000 года, когда государство все более удалялось от демократической модели и приобретало сперва автократические, а затем и авторитарные черты. «Церковное возрождение» должно было приспособиться к этому развороту в государственной политике. Первый этап «церковного возрождения» завершился, когда работа с людьми отошла на второй план и главными задачами стали институциональное развитие Церкви, эффективное взаимодействие с государством и поиск форм государственного финансирования, а именно:

1. Формирование новой идентичности через проповедь патриотизма и традиционных ценностей в согласии с внутренней и внешней политикой государства.

2. Получение государственных средств на строительство и реставрацию, а также грантов на «социально значимые» проекты.

3. Управление недвижимым имуществом.

4. Бюрократизация Церкви, создание различных структур на общецерковном, епархиальном и приходском уровнях, в большинстве случаев имитирующих реальную деятельность, но имеющих навык составления «правильных» отчетов.

В это время произошел и серьезный мировоззренческий перелом в сознании одной из ключевых фигур, определявших церковную политику этого времени. Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев), глава Отдела внешних церковных связей, долгие годы участвовавший в экуменическом диалоге, в начале 2000 года выступил с жесткой критикой либерализма, фактически предвосхитив будущую политику государства на четвертом сроке В. Путина:

Фундаментальное противоречие нашей эпохи и одновременно главный вызов человеческому сообществу в XXI веке – это противостояние либеральных цивилизационных стандартов, с одной стороны, и ценностей национальной культурно-религиозной идентичности – с другой[3].

Можно утверждать, что этот текст стал декларацией нового этапа – «Церковного возрождения 2.0», которое было призвано вернуть к жизни идеал «Церкви империи». Его главное содержание оказалось простым и понятным: Православная Церковь может развиваться только в тесном союзе с государством, обслуживая его идеологически, опираясь на его структуры, получая от него прямое и косвенное финансирование.

Надо сказать, что «Церковь империи» – это мощный и внятный архетип, прямо отсылающий к Византии и всему комплексу воззрений, связанных с «православной империей», «Третьим Римом». С одной стороны, эта концепция обладает большим мобилизационным потенциалом и удобно помещает Православную Церковь в систему постсоветского государственного управления на то единственное «свободное место», которое прежде занимала Коммунистическая партия. Это было понятно всем, даже чиновникам, далеким от Церкви. С другой стороны, эмоционально и идеологически этот архетип очень привлекателен для многих членов Церкви, как мирян, так и людей в священном сане, увлекающихся буквальными толкованиями идей «Святой Руси» и «Москвы – Третьего Рима».

Описывая современное состояние государственно-церковных отношений в России, Константин Харчев, бывший в 1984–1989 годах председателем Совета по делам религий при Совете Министров СССР, пишет:

Государству нужно православие, нужна идеологическая машина Церкви. Для государства она служит «скрепой». Ведь другой идеологии, кроме духовно-политического охранительства, у государства нет[4].