Читаем Постижение. Избранное онлайн бесплатно

Слава Кедров вольно устроился в мягком массивном кресле в баре. Он хорошо выглядел: резко очерченное лицо, с удивительно приятной легкой полуулыбкой, кожа цвета загара. Выделялись серые глаза: мягкие и цепкие, доброжелательные и жесткие одновременно. На нем кремовые брюки и такого же цвета туфли, бархатистый черный пуловер, одетый на голое тело. Поблескивает на шее золотая цепочка. Но самое главное, что бросается в глаза – абсолютно здоровый вид: свежая кожа, короткие, «ежиком», серебристые волосы, белозубая улыбка, безупречно новая и красивая одежда – создают ощущение прозрачной свежести, кинематографической привлекательности. Было ощущение, как будто я вижу съемки фильма и загримированного актера в специально созданном интерьере. В одной руке он держал коричневую тоненькую сигаретку, в другой – длинный стакан с оранжевым напитком, который потягивал через соломинку.

Да нет же – это он, Слава Кедров, и совсем не на съемках. Я узнал его сразу – он не изменился за эти восемь лет, что мы не виделись. Последний раз мы встречались здесь же, в Сочи, на первенстве страны, когда он стал чемпионом, а я был пятым в прыжках в длину. Ему тогда было года двадцать два. После этого я больше не выступал, «сошел» в двадцать шесть лет, закончил свой торговый институт, но работать остался тренером и преподавателем физкультуры у себя в институте. Про Славу я регулярно читал – он удачно выступал еще три года, выигрывал международные соревнования, а потом ушел из спорта совсем, что бывает нечасто с известными спортсменами.

Еще когда я выступал, нам частенько приходилось встречаться на сборах, соревнованиях. Здесь, в Сочи, мы даже жили в одном номере. Не скажу, что мы стали друзьями, но приятелями были. Я тянулся к нему и безоговорочно признавал даже не столько его спортивный авторитет, сколько человеческое обаяние, своеобразие ума. Он был для меня кумиром во всех отношениях. Мне кажется, он органически не любил посредственность во всем, и это качество было у него, наверное, от рождения. Многие находили его высокомерным – он мало с кем общался. Друзей среди спортсменов у него в те годы почти не было, но видно было, что он от этого не особенно страдает – привык быть один, над всеми. В те годы он рассказывал мне о двух своих хороших приятелях там, дома в Москве. Один из них был набирающим известность писателем, другой – летчиком. Он так живо и красочно вспоминал о них, что я хорошо представлял себе этих незаурядных парней-гусаров, завидуя их дружбе, интересному времяпрепровождению.

Ко мне он относился со снисходительным интересом, мягко подшучивал над моей провинциальностью, доверчивостью, но был честен, не выпячивал своего превосходства. Во мне его, наверное, привлекало лишь то, что я в то время очень серьезно занимался изучением систем тренировок легкоатлетов, перечитал массу литературы, пытался разработать свой метод. Он уважительно вникал в детали моей самодеятельности, советовал.

По многим своим знакомым, да и глядя на себя, я видел – наше поколение постарело: кто погрузнел, кто поседел, кто сморщился. Когда я увидел Славу, во мне всколыхнулось полудетское, радостно-волнующее чувство, возникающее при неожиданной встрече с любимым киноактером. Кедров светился изнутри завораживающим и притягивающим светом. В первое мгновение я не знал, как себя вести. Может быть, он меня и не узнает. Но Кедров вцепился в меня глазами, лицо его ожило, заблестели белые зубы. Он резко встал и шагнул мне навстречу:

– Юра, здравствуй! Очень рад тебя видеть. Вот уж не думал!

Я заволновался, как мальчишка. Крепко сжал его руку, обнял левой рукой, ткнулся носом в его плечо.

– Слава, вот так встреча!

Он жестом пригласил меня сесть в кресло рядом с собой. Я опустился в красноватый свет низко висящей над столиком лампы.

– Что будешь пить? Ты сейчас выступаешь? Выпьем за встречу? – Сразу втягивая меня в свой ритм, спросил он.

– Нет, все уже. Тренирую. Выпью с тобой с удовольствием. Что ты будешь? Я сейчас закажу. – Руки мои хаотично елозили по столику, лицо пылало.

Во мне самолюбия хоть отбавляй, но в этот момент я почувствовал себя хилым школьником, с которым заговорил олимпийский чемпион. Наверное, это от того, что невольно мысленно я сравнивал себя с ним. Я смотрел на этого яркого, легкого молодого человека, и как бы со стороны видел себя – полноватого, с постной невзрачной физиономией, в нелепом, великоватом, горчичного цвета костюме и в столь же нелепых туфлях на высоких каблуках.

– Это апельсиновый сок. – Слава указал на свой стакан. – Ты знаешь, я нечасто расслабляюсь. Предлагаю то же самое с водкой и возьмем орешки. Согласен? – Он поднял руку, как бы показывая бармену свой указательный палец.

Парень за стойкой, в черном фраке с бабочкой, сверкающий черными волосами и глазами, понимающе кивнул. Через минуту к столу подошел официант, наклонился, приветливо улыбаясь:

– Слушаю вас.

Слава, сделал заказ и вновь взял меня в свое поле зрения:

– Рассказывай, как живешь.

Коктейль получился приятный – вкуса водки не чувствовалось, однако с первых же глотков в голову поползло уютное тепло. Постепенно расковываясь, обретая возможность управлять собой, как это бывает, когда избавляешься от предстартового волнения, я рассказывал ему о себе, словно сознавая, что ему, Кедрову, нужно говорить лишь о самом значительном, самом интересном и необычном, иначе буду выглядеть в его глазах серой посредственностью, а этого мне не хотелось. В сущности, рассказывать особенно нечего: живу там же, в Приморске, женился, дочери четыре года, тренирую, подготовил двух мастеров спорта, свою систему тренировок не забыл – потихоньку внедряю, пишу кандидатскую.

Он слушал молча, но изменялось выражение глаз, губы то растягивались, в легкой улыбке, то округлялись, брови и лоб гармонично дополняли эту выразительную мимическую игру. Он не выпускал из руки сигарету, которая, вероятно, потухла сразу же, как была зажжена. Периодически он медленно подносил ее к губам и как бы делал легкую затяжку, затем долго выпускал воображаемый «дым», слегка выпятив нижнюю губу. Я закурил по-настоящему свои «Столичные» и почувствовал себя еще непринужденнее.

– Здесь я на сборах со своим Захаровым.

Слава молниеносно отреагировал:

– Это твой?

– Да. – Я любовался уважительным удивлением. – Готовимся к Кубку. Он уже может выигрывать.

Он опять лишь просигналил мимикой – дескать, возможно, посмотрим.

Я довольно быстро выпил свой коктейль, а у Славы лишь чуть поубавилось желтого ароматного напитка, хотя он довольно часто прикладывался к соломинке.

– Юра, ты выпей еще.

Увидев, что я не возражаю, он ткнул указательным пальцем в мой стакан, и поднял его кверху. Наблюдавший за нами из угла бара официант, кивнул – все понял.

– А ты? После твоей победы на Кубке Европы ничего о тебе не слышал. – Не терпелось спросить мне.

– Ничего, – он задумался – тружусь.

– Ты в спорте?

– И да, и нет. Когда закончил выступать, сразу после того Кубка Европы, поступил в аспирантуру, но не по спортивной медицине, нет. Решил, что нужно, наконец, заняться делом, которому учился – лечить людей. Работал с онкологическими больными, быстро написал неплохую, как говорили, диссертацию, защитился. – Он сделал крупный глоток без соломинки. – Потом какой-то тупик: работа с утра до глубокой ночи, удовлетворения мало – наши больные выздоравливают редко, а в науке за фасадом романтического, торжественного блеска оказалось много бесполезной суеты и делячества. Были идеи, планы, но преодолевать все нарастающие повседневные трудности: добывать реактивы, оборудование, лекарства, отстаивать очевидное… И все это за мизерную зарплату. Скоро энтузиазм закончился – стало как-то скучно и тоскливо беспросветно. – Слава сжал челюсти, чувствовалось, что этот период в жизни был у него непростым. Еще раз он приложился к соломинке и, сосредоточившись на давно потухшей сигарете, продолжал: – Потом ребята устроили директором турбазы, вскоре мы ее приватизировали, да и еще кое-что. Так сейчас и живем. – Он изобразил затяжку и, видимо, решил дальше не уточнять.

– Как семья, ты же был женат?

– Да все по-прежнему. Живем с Мариной, Андрюшка уже школьник.

– А здесь, в Сочи по делам? Вроде ноябрь для отдыха не очень-то?

– Да нет, на недельку выбрался подышать морем. Я, Юра очень люблю море. Сам не знаю почему. Причем, любое: и спокойное и штормовое, и летом и зимой… А тут у меня друзья еще с тех пор, как выступал. Владелец этой чудной гостиницы, Павел – мой старый друг, а эти славные ребята – он повел глазами в сторону бармена и официанта и засмеялся. – его ребята и они, Юра, нэ дадут нам здэс сэгодня заскучать. Последнюю фразу он произнес с кавказским акцентом, будто пародируя кого-то. Посмотрел на часы:

– Через несколько минут здесь появится прекраснейший человечек, красивейшая женщина в мире. Я не преувеличиваю. А пока закажем-ка мы шампанского.

Он заводился и его вдруг появившаяся легкая веселость, незаметно перешла ко мне. Я откинулся в кресле, вытянул ноги и невольно перевел взгляд к входу, куда смотрел Слава. К нашему столику шла легко и грациозно высокая темноволосая девушка. Ее лицо сразу приковывало внимание неповторимостью и своеобразием черт, безупречной чистотой бледноватой кожи, мягкой, щедрой улыбкой. Ее слегка монголоидные глаза выражали радость и вечное удивление. Одета она была в плотно обтягивающие ее длинные, чуть полноватые ноги, бордовые бархатные брюки, белый свитер с широким воротником и бордовый же, завязанный где-то сбоку, у плеча, длинный шарф. Я не видел никогда, чтобы человеку так шел какой-то цвет. Бордового же цвета были и ее припухлые губы. Слава встал, обнял ее за плечи, и она сразу прижалась к его груди, зажмурилась на несколько секунд. Он чмокнул ее в щеку и посадил рядом с собой. Воздух наполнился пьянящим тонким ароматом духов, который можно было бы определить как «свежесть, обволакивающий интим».

– Знакомься – это Юра. Когда-то мы вместе выступали.

Она улыбнулась еще шире, и совсем как маленькая девочка сказала нежным голосом, протягивая ладошку:

– Оля.

Я не знал: встать мне или сидеть, может поцеловать руку? В конце концов, сидя, почтительно склонил голову и повторил свое имя:

– Юра, очень приятно.

– Слава, – Оля сразу повернулась к Кедрову, – смотри, что я купила в киоске. Пока мы здесь прячемся, журналы продолжают печатать. Это ноябрьский выпуск. – Она положила перед Славой какой-то толстый журнал.

Он внимательно посмотрел обложку, затем принялся быстро листать, иногда останавливаясь и жадно бегая взглядом по страницам. Наконец он, видимо, нашел что искал, долго разглядывал фотографии. Потом поднял глаза на Олю и прочувствованно, словно его оценки ждет парламент, произнес:

– Это Оля, высший класс.

Ее лицо стало серьезным на мгновенье: – Думаешь? – И слегка улыбнулась: – Ну и хорошо.

Слава повернулся ко мне:

– Ольга – художник-модельер по образованию и по призванию. И пока она вечно молода – не гнушается демонстрировать модели.

Я взял журнал и тоже стал перелистывать. На одном из разворотов, ближе к концу, увидел фотографии Ольги. В жизни она лучше, а в журнале она – одна из немногих, кому удалось сохранить какую-то человеческую теплоту. Я тут же вспомнил, что эта манекенщица мне нравилась, когда раньше приходилось листать журналы мод.

Принесли шампанское – полусладкое, холодное. Было ощущение, как будто журнал, лежащий на столике – наше общее детище, наш успех.

– Сегодня ночью Оля уезжает поездом в Москву, предлагаю посидеть здесь еще немного и перейти в ресторан, где устроить проводы, достойные королевы. Да, малыш? – Слава приобнял Олю.

Оля кивнула. Я тоже с внутренним восторгом согласился. Веселье набирало силу, впрочем, мало проявляясь внешне, – это было скорее ощущение внутреннего комфорта, желание понимать и радовать членов нашей небольшой компании. Посасывая шампанское рядом с Олей и Славой, я ощутил себя причастным к некоему привилегированному обществу сильных и красивых людей. На нас смотрели. Слава поманил официанта:

– Передай Грише, бармену, пускай позвонит Павлу Анатольевичу, чтобы заказал столик в ресторане, поближе к эстраде, и сам пусть будет обязательно.

Паренек радостно кивнул: – Сделаем.

Создавалось впечатление, что сегодня он обслуживает нас с особым удовольствием, с интересом, хотя это могло быть и признаком профессионализма.

– Вот и отдохнули мы с тобой, Оленька. – Как бы подводя какой-то итог, выдохнул задумчиво Слава, – жаль, что на прекрасное в жизни отводится меньше всего времени. А может быть именно поэтому оно и «прекрасное»? А? – Он посмотрел на меня.

– Все относительно. Многое зависит от особенностей человека. Максималист недолго радуется тому, от чего человек со скромными запросами пришел бы в вечный восторг. – высказал я свое мнение.

– Верх мечтаний – жить, как ты хочешь. – Задумчиво сказала Оля. – Но это просто невозможно, наверное. Счастлив тот, кому это удается в большей мере.

Тема меня задела.

– Да, иногда задумаешься: что суетимся, чего ищем? Ведь можно для себя определить: вот любимая работа, вот любимая женщина, вот любимые друзья… Свести все воедино – и живи, радуйся! Но нет! – жестко сказал Слава, словно оппонируя кому-то. – Не получается. А почему? – Он посмотрел на меня. – Потому, что жизнь – это движение. Сегодня тебе нравится работа, а завтра – кажется скучной и ненужной. Сегодня ты любишь эту женщину, а завтра – находишь уйму недостатков. Сегодня друг навеки, а завтра – злейший враг. И самое интересное, что от этого трудно уйти, если признать непостоянство мира – а это так. Но есть один выход – творческая, созидающая роль человека. Вот и надо эту роль играть. Человек сам создает и свое отношение к работе, к другу, и сам определяет характер взаимоотношений, сам влияет на производственные отношения, на дружбу. Здесь нельзя пускать все на самотек. Нужна активная позиция. Конечно, это дано не каждому. А вообще-то, это все теория.

Я внимательно слушал. Задумавшись, казалось, как-то по-новому стал понимать смысл жизни.

– Где взять силы поступать именно «как следует»? Правда, Юра? – С улыбкой развел руками Слава. Настраиваясь на другой лад, скомандовал: – Встаем, перебираемся поближе к музыке.

У входа в ресторан навстречу нам распростер объятия невысокого роста, плотный, лысеющий мужчина в элегантном сером костюме. Он по-дружески обнялся со Славой, чмокнул его в щеку, поцеловал руку Ольге и, повернувшись ко мне, не дожидаясь представлений, протянул руку: – Павел. Бросилась в глаза большая родинка на правой щеке. Пожатие у него было мягким, но цепким. Он как бы задержал мою руку в рукопожатии, с улыбкой глядя в глаза. Тонкие черты лица и рационально-вкрадчивая пластика, умеющего себя показать человека, выдавали в нем ловеласа.

– Стол накрыт, прошу в зал. – Он жестом пригласил нас двигаться за ним.

Столик находился недалеко от эстрады, был прекрасно сервирован. Едва мы расселись, подошел официант: – Что будете пить?

Слава порывался что-то ему сказать, но Павел поднял руку, прерывая его: