Читаем Волошинские чтения онлайн бесплатно

Редакционная коллегия:

А. В. Десницкая, Л. А. Евстигнеева, И. Н. Лучкин, В. А. Мануйлов, С. С. Наровчатов

Составитель В. П. Купченко

Редактор Т. М. Макагонова

Сборник научных трудов подготовлен на основе материалов научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения М. А. Волошина (Коктебель, 1977) — поэта, художника, переводчика и критика, одного из известных представителей русской культуры начала XX века. В его произведениях отражается ход русской и мировой истории, воссоздаются словом и кистью картины природы Восточного Крыма.

В материалах сборника подводятся итоги научных исследований. В статьях освещены важнейшие проблемы и особенности поэзии М. Волошина, киммерийская (крымская) тема в его произведениях, многогранные связи с представителями русской литературы разных поколений (Ф. Тютчев, А. Белый и др.), отношение М. Волошина к естественным наукам, состав личной библиотеки поэта и др.

Сборник рассчитан на читателей, интересующихся русской культурой начала XX века и становлением советского искусства.

© Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина, 1981 г.

В истории нашей художественной культуры, как и в истории других стран, не так уж мало писателей, владевших кистью живописца и карандашом художника-графика, и не мало мастеров изобразительного искусства, писавших стихи и художественную прозу. Вспомним беглые наброски А. С. Пушкина, путевые альбомы В. А. Жуковского, кавказские полотна и рисунки М. Ю. Лермонтова, театральные сценки Н. В. Гоголя, разностороннее наследие Т. Г. Шевченко, стихотворения и поэмы П. А. Федотова, великолепные автобиографические повести К. С. Петрова-Водкина, воспоминания А. Я. Головина, А. П. Остроумовой-Лебедевой, Е. С Кругликовой. К числу художников кисти и слова относится и Максимилиан Александрович Волошин. Следует отметить, что в свое время поэты признавали Волошина прежде всего как поэта, а художники — А. Н. Бенуа, А. Я. Головин, А. П. Остроумова-Лебедева, Е. С. Кругликова, К. Ф. Богаевский — видели в Волошине профессионального художника-акварелиста и утверждали, что он оставил заметный след в истории акварельного пейзажа.

Когда в 1924 году Волошин показал А. Я. Головину свои крымские пейзажи, безупречное мастерство этих акварелей поразило Головина. «Для меня, — писал он, — было открытием, что Волошин превратился в настоящего художника. Он и прежде занимался немного рисованием, теперь же увлекся акварельной живописью и достиг в этой области больших успехов… Мы (с Э. Ф. Голлербахом. — В. М.) рассматривали без конца эти пейзажи, представлявшие собой различные вариации природы Восточного Крыма и дивились их изяществу и тонкости. Несмотря на то, что в сущности все они исполнены как бы на одну тему, в них есть изумительное разнообразие оттенков»[1].

Волошин поэт, художник и критик — явления значительные и нерасторжимо связанные, выразившие и на века сохранившие мудрость и обаяние его личности. Это был истинно русский человек, доброжелательно открытый миру и людям, по-детски доверчивый и богатырски щедрый.

Изучение и понимание наследия Волошина начинается только теперь. Личность и творчество Волошина несомненно интересны и для историка искусства, и для психолога, и для многомиллионного читателя.

Первая книга стихотворений поэта вышла в 1910 году[2], единственная книга его художественной критики «Лики творчества»[3] в самом начале 1914 года, но мы недостаточно осознаем, что свой нелегкий путь он начал как журналист и критик. Имя Волошина было хорошо знакомо русскому читателю начала века. Его корреспонденции из Парижа, печатавшиеся в газете «Русь» и в журналах «Весы» и «Аполлон», а также в других периодических изданиях, альманахах и сборниках, знакомили с новыми изданиями, театральными постановками, выставками картин, с художественной жизнью России и Франции тех лет. Волошина всегда интересовала современность, он чутко следил за секундной стрелкой истории, отлично ориентировался в прошлом и прозорливо вглядывался в будущее. Теперь, когда в серии «Литературные памятники» выйдут многие его статьи, затерявшиеся в дореволюционных газетах и журналах, Волошин предстанет перед нами как один из самых оригинальных и глубоких критиков в области литературы, театра и изобразительных искусств. Ведь не случайно М. С. Сарьян в своих воспоминаниях решительно утверждал, что из всех авторов, когда-либо писавших о нем, самое верное и весомое слово было сказано Волошиным[4].

М. А. Волошин складывался как поэт и критик в годы, когда в западноевропейской и русской литературе одним из наиболее значительных направлений был символизм. Волошин неоднократно и не без оснований заявлял, особенно в 20-е годы, что не считает себя символистом, хотя в течение ряда лет был тесно связан с символистами.

Интерес к реальным и многообразным формам человеческого бытия, путешествия по разным странам, внимание к жизни народов, к истории древних и новых культур — все эго прочными нитями связало внутренний мир и поэзию Волошина с реальной исторической действительностью в ее ощутимых и конкретных явлениях.

Начало XX века — это пора странствий и напряженного учения, становление Волошина-мыслителя, художника и поэта. «В эти годы — я только впитывающая губка. Я — весь глаза, весь уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам: Рим, Испания, Балеары, Корсика, Сардиния, Андорра, Лувр, Прадо, Ватикан, Уфицци… Национальная библиотека. Кроме техники слова, овладеваю техникой кисти и карандаша», — писал он в автобиографии 1925 года.

Богатые жизненные впечатления с удивительной точностью воссоздавались не только в его карандашных набросках и акварельных рисунках, но и в стихах. Его письма и путевые альбомы полны поэтическими импровизациями, описаниями мест, портретными характеристиками, шуточными миниатюрами. В путешествиях, на коротких привалах и случайных ночлегах зарождались стихи, составившие цикл «Годы странствий»[5].

Значительное место в лирике молодого Волошина занимает тема Парижа. Единый и вечно меняющийся образ города привлекает внимание поэта в разное время года, в различные часы суток. Парижские стихотворения поражают своей пластичностью, зримостью, осязаемостью, унаследованными от русских и французских писателей XIX века, поэтов-парнасцев и совершенно нехарактерны для символистов.

Париж, с громоздкими сооружениями Всемирной выставки, вбирает в себя и мраморные статуи пригородных парков, и химеры собора Парижской богоматери, и сизую мглу Булонского леса. И на долгие годы Волошин формулирует для себя: «Учиться в Париже, работать в Коктебеле».

Как утверждал А. Белый, дом Волошина в Коктебеле был «одним из культурнейших центров не только России, но и Европы»[6]. Дом был задуман как тихое убежище для работы и как гостеприимная колония «для бродяг» — поэтов, художников, артистов, музыкантов, друзей, устремляющихся в летние месяцы на юг, к черноморскому солнцу.

Дом поэта построен как центр коктебельского пейзажа. Волошин всегда искал и отмечал соответствие архитектурных форм окружающему ландшафту. Многогранность и многоплановость окрестных гор, их резкие контуры перекликаются с многоплановостью и пересеченностью крыш, этажей, балконов, лестниц, гармонично сливаясь в одно целое — Дом поэта и художника, мыслителя и неутомимого работника.

Через Дом поэта за несколько десятилетий прошло много выдающихся людей, деятелей культуры. У Дома есть своя история, и думается, что найдется труженик, который расскажет о тех, кто пользовался гостеприимством хозяина, жил и творил под его надежным кровом.

С 1906 по 1914 год Волошин большую часть времени проводит в Петербурге и в Москве. Все летние месяцы он в Коктебеле, много странствует по горным тропам Восточного Крыма. В этих странствиях зародились стихи, вошедшие в цикл «Киммерийские сумерки» (1907—1909) и «Киммерийская весна» (1910—1914).

Волошин — непревзойденный певец Восточного Крыма, Киммерии, как он любил называть эту часть полуострова, лежащую между Керчью и Судаком. Край, представляющий исключительный интерес для геолога, археолога, историка, занимает Волошина — поэта и живописца. В его стихах и акварелях почти с документальной точностью отражены суровые солончаковые степи, выжженные южным солнцем предгорья, титанические нагромождения скал и отвесные обрывы Карадага, правильные полукружия бухт и бухточек. Но Волошину чуждо натуралистическое воспроизведение виденного: каждый пейзаж в слове и в цвете раскрыт через внутреннее состояние, освещен его пониманием окружающего мира. Волошин не только отражает виденное, но и выражает многообразие своего видения, далекого прошлого и настоящего Киммерии. Реалистически четко воспринимая ландшафт, радуясь краскам, звукам, Волошин славит неиссякаемость жизни. Волошинские акварели глубоко поэтичны. Его пейзажи, как и киммерийские стихи, исполнены трагической патетики, — в своем глубоком оптимизме, в своем утверждении торжества добра и сыновней преданности родной земле.

Если в ранних стихах Волошин не мог обойтись без расточительного изобилия эпитетов, драгоценных каменьев, шуршащих шелков и пышной парчи, то со временем его поэзия становится строже и точнее, эпитеты и метафоры не заслоняют конкретных предметов и явлений.

За две недели до начала первой мировой войны Волошин выехал из Коктебеля, через Одессу, Будапешт, Вену в Швейцарию, в Дорнах, где представители воюющих стран, объединившиеся вокруг Рудольфа Штейнера, начали постройку Иоаннова здания, или Гетеанума, храма, символизирующего объединение религий и наций. В этой работе, кроме Волошина, из русских писателей принимали участие Андрей Белый и Ольга Форш.

Идеалисты-пацифисты, объединившиеся в мистическом братстве, наблюдали по ночам с лесов строящегося Иоаннова здания далекие зарницы жесточайших боев на севере от Базеля по берегам Рейна и мучительно искали выхода из трагедии, охватившей Европу, но смогли только отгородиться от пылающего мира хрупкими стенами своего причудливого храма, только уйти в себя. В это время, в той же части Швейцарии В. И. Ленин пишет набросок статьи «Европейская война и международный социализм», работает над брошюрой «Европейская война и европейский социализм» и в манифесте ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия» обосновывает лозунг «превращения современной империалистической войны в гражданскую войну».

Не будем сближать пацифизм последователей Штейнера с четкой антивоенной программой циммервальдской левой, поддерживавшей Ленина. Политическая несостоятельность европейской художественной интеллигенции в решении труднейших вопросов международной жизни известна. Вспомним, что именно в эти месяцы здесь, в Швейцарии Ромен Роллан работает над статьями для сборника «Над схваткой» (1915). Позиция, возникшая в первый год войны, нашла выражение в книге антивоенных стихов Волошина «Anno mundi ardentis» («В год пылающего мира»), задуманной еще в Швейцарии и завершенной в Париже в 1915 году (вышла в свет в 1916 г.). Прошло два-три года — и позиция «над схваткой» определила многое в поведении Волошина в эпоху гражданской войны. Как и Роллан, Волошин с первых месяцев мировой войны негодует на бессмысленные и бесчисленные жертвы, возмущается варварским истреблением величайших ценностей культуры. Его стихи и письма этого времени, подобно дневнику Роллана военных лет, воссоздают «историю европейской души во время войны народов».

Мысли, слова, поступки Волошина всегда четко выражали его убеждения, и за правду своего ума и сердца он всегда был готов расплатиться жизнью. Его мужество и смелость сочетались с редкой добротой и великодушием. Он никогда не берег себя и не заботился о своем благополучии.

Как ратник ополчения второго разряда, весной 1916 года Волошин во время очередного призыва должен был вернуться в Россию. Он не захотел стать дезертиром и эмигрантом и кружным путем вернулся в Россию, чтобы уже никогда не покидать родину.

Сохранилось обращение Волошина к военному министру с отказом от военной службы и выражением готовности понести любое возмездие за верность своим убеждениям: «Один и тот же поступок может быть подвигом для одного и преступлением для другого. Я преклоняюсь перед святостью жертв, гибнущих на войне, и в то же время считаю, что для меня, от которого не скрыт ее космический моральный смысл, участие в ней было бы преступлением»[7].

В конце апреля 1916 г. Волошин возвращается в Коктебель, работает над монографией о В. И. Сурикове, переводит стихи Верхарна и пишет акварели. «Вернувшись… в Крым, — писал он в автобиографии, — я уже более не покидаю его: ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую. И все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой. Стих остается для меня единственной возможностью выражения мыслей о свершающемся. Но в [19]17 году я не мог написать ни одного стихотворения: дар речи мне возвращается только после Октября и в 1918 году я заканчиваю книгу о Революции „Демоны глухонемые“ и поэму „Протопоп Аввакум“»[8].

Годы с 1917 по 1932 — были периодом творческой зрелости Волошина. В «коктебельском затворе» поэт размышляет об историческом прошлом родины, ощущая связь этого прошлого с настоящим и будущим. Тема России, тема истории родного народа становится в творчестве поэта основной. Все помыслы и раздумья Волошина отданы всколыхнувшемуся народному морю, революции, но совершающиеся великие перемены он воспринимает первоначально в образах из истории Руси и русского фольклора.

Новое содержание жизни не сразу выражалось в новых поэтических образах, не сразу укладывалось в новые художественные формы. В конкретно-историческом контексте времени, в пору, когда буржуазная интеллигенция выступала с озлобленными выпадами против советской республики, позиция Волошина была четко отграниченной. В его попытках понять происходящее, всмотреться в образ «святой Руси» (одноименное стихотворение), Руси «юродивой», «гулящей» звучит страстная вера в то, что через все социальные потрясения и испытания родной народ придет к великой правде, к светлому будущему (хотя эту правду, это будущее поэт понимал совсем не так, как строители новой революционной России). Стихотворение «Русь гулящая» (1923) Волошин заканчивает словами: