Читаем Путешествия П. А. Кропоткина онлайн бесплатно

С. АНИСИМОВ

ПУТЕШЕСТВИЯ П. А. КРОПОТКИНА

в 1862-1867 годах

Государственное Издательство Детской Литературы

ВВЕДЕНИЕ

В июне 1862 года в Петербурге, в Зимнем дворце, в одном из

парадных залов, собрались выпускники всех офицерских школ

столицы. Они представлялись царю в форме тех полков, куда

каждый из них решил поступить.

Среди молодых офицеров выделялись выпускники пажеского

корпуса. Они щеголяли белыми, синими и красными мундирами

царской гвардии.

Царь Александр II, медленно проходя со своей свитой через

зал, милостиво и рассеянно всем улыбался. Вдруг он остановился,

и лицо его выразило недовольное изумление: перед ним стоял его

камер-паж князь Петр Кропоткин. Юноша отрастил себе бороду,

на нем был простой мундир черного сукна с красным воротником,

даже без петличек, папаха из собачьего меха и серые шаровары.

И это аристократ, первый ученик пажеского корпуса, которого

он при встречах обычно награждал милостивыми улыбками,

старался привязать и приблизить к себе! Что с ним случилось?

Дежурный генерал-адъютант, заметив взгляд царя, торопливо

пояснил ему, что это утвержденный образец формы амурского

казачества.

Царь спросил Кропоткина:

— Так ты едешь в Сибирь? Что же, твой отец знает об этом?

— Да, ваше величество, — ответил Кропоткин.

— И тебя не страшит ехать так далеко? — спросил царь.

— Нет, я хочу путешествовать, работать, а в Сибири так много

дел, — скрывая волнение, говорил Кропоткин.

Александр II взглянул на него пристально» задумался на

минуту и сухо сказал:

— Что ж, поезжай. Полезным везде можно быть.

* * *

На решение Кропоткина отказаться от придворной карьеры и

оставить Петербург друзья смотрели как на блажь.

Они жалели его, сначала отговаривали, но, зная настойчивый

характер Кропоткина, оставили его в покое.

И все же после приема в Зимнем дворце, вернувшись в корпус,

один из ближайших друзей Кропоткина, тоже выпускник, Замыц-

кий, взял его под руку, отвел в сторону и взволнованно стал

шептать:

— Петр! Передумай, пока не поздно. Я понимаю: тебе не по

душе вся эта мишура, придворная пустота, суета, низкопоклонство.

Но ведь твой отец проклянет тебя.

Кропоткин хмуро ответил:

— Пойми, я много раз говорил тебе, что хочу стать

путешественником, быть там, где не ступала нога человеческая, наблюдать

девственную природу, видеть новые края и людей, исследовать и

описывать их...

— Передумай, Петя, пока не поздно. Как бы тебе не раскаяться.

— Ты знаешь, — так же тихо ответил Кропоткин, — я все давно

передумал. Теперь я хочу поехать к отцу — может быть, он все-

таки поймет...

* * *

В этот же день Кропоткину передали телеграмму от отца:

«Если бросишь императорский двор, уедешь в Сибирь —

прокляну».

Кропоткин еще с самого детства разошелся с отцом. На всю

жизнь остались в его памяти страшные картины расправы с

крепостными в доме отца.

В третьем классе корпуса он отказался получать от отца даже

карманные деньги, потому что они были добыты несправедливо,

трудом крепостных рабов. Но, собираясь начать новую жизнь

в далекой Сибири и мысленно прощаясь со всем прошлым, ему

стало жаль честолюбивого старика. Он хорошо знал своего отца,

этого служаку времен Николая I — жестокого крепостника и

упрямца. Он решил перед отъездом в Сибирь непременно побывать дома.

Кропоткин знал, что едет на много лет в далекую Сибирь, и

сборы отняли у него больше недели.

Надо было выправлять документы во всяких канцеляриях, полу-

чить прогоны, а самое главное — достать в Генеральном штабе

все карты Восточной Сибири и Дальнего Востока, какие там были.

Но и эти военные карты были такие же, как и те, что он видел

раньше. На них были показаны к востоку от реки Енисея сплошные

низменности или белые, ничем не заполненные пятна. Это означало,

что из ученых-исследователей там никто не был. Но эти же пятна

и радовали пытливого юношу, который собирался путешествовать.

По ним он «прочел», что может совершить новые большие

открытия. И его еще неудержимее и сильнее влекло теперь поскорее

посмотреть эти не ведомые никому места и описать их.

«Еду туда, где белые пятна на картах, куда ни чорта лысого

не носило», писал Кропоткин своему старшему брату

Александру, с которым вместе вырос и дружил всю жизнь.

Яркая, шумная жизнь в столице, с оперой, придворными

балами, концертами, оставалась позади. Нелегко было вырваться из

круга привычных отношений и друзей. И Кропоткина по временам

одолевали грусть и раздумье. Однако он твердо решил, что не

останется при дворе, не поступит в гвардию, не отдаст свою жизнь

придворным балам и парадам. Кропоткин давно мечтал поступить в

университет, жить вольной студенческой жизнью и учиться,

учиться и учиться. И теперь, когда перед ним встал вопрос: университет

или Сибирь с путешествиями в неведомые страны, он решил

отложить университет на будущее.

Отец, узнав, что его сын, камер-паж Петр Кропоткин, едет на

Амур, телеграфировал, чтобы доложили о его несогласии на отъезд

сына великому князю — начальнику военно-учебных заведений.

И Кропоткина вызвали для объяснений.

Петербург точно клещами держал его, но юноша твердо стоял

на своем решении. И все же молодого офицера волновали

телеграммы отца, в которых старик категорически воспрещал ему

уезжать из Петербурга,

* * *

Как в жизни иногда бывает, совсем посторонний случай помог

Кропоткину разрешить спор с отцом.

В центре Петербурга, на Апраксином рынке, против пажеского

корпуса, неожиданно вспыхнул грандиозный пожар.

Пажи-выпускники с большим трудом отстояли свое здание от огня. В корпус

приехал великий князь Михаил, которого, согласно требованию

служебного устава, Кропоткин, как фельдфебель, сопровождал при

Прогоны — плата за проезд на почтовых лошадях.

обходе здания. Великий князь неожиданно строго спросил

Кропоткина:

— С чего это ты вздумал ехать на Амур? Ты имеешь там

родных? Знает ли тебя генерал-губернатор?

Кропоткин ответил, что ни родственников, ни знакомых в

Сибири у него нет.

— Как же ты едешь тогда? — спросил с удивлением князь. —

Они пошлют тебя в какую-нибудь глухую станицу — что ты там

будешь делать? Я лучше напишу генерал-губернатору и попрошу

его оставить тебя при штабе.

Кропоткин был уверен, что после такого предложения великого

князя отец не будет больше противиться его поездке. Так оно и

вышло. Это было летом 1862 года.

Прошел всего год после освобождения крестьян. Кропоткин

встретил манифест с восторгом. Он испытывал пылкие

верноподданнические чувства к царю и с волнением ожидал новых реформ.

Но все надежды были обмануты. Манифест о свободе, как он

вскоре понял, оказался новым видом кабалы для крестьян.

Жизнь в столице в это время приняла мрачный характер. Пожар

Апраксина рынка правительство приписало революционерам.

Начались жестокие гонения на интеллигенцию. Казачьи патрули

разъезжали вокруг дворца и по улицам столицы. Петропавловская

крепость наполнилась политическими заключенными. Был арестован

и вождь революционной демократии писатель Н. Г. Чернышевский.

Уезжая из Петербурга, Кропоткин начал вести дневник, на

первой странице которого написал свое любимое стихотворение поэта

Огарева:

Когда я был отроком тихим и нежным,

Когда я был юношей страстно-мятежным

И в возрасте зрелом, со старостью смежном, —

Всю жизнь мне все снова, и снова, и снова

Звучало одно неизменное слово:

Свобода! Свобода!

Из Сибири и с пути Кропоткин писал корреспонденции в газеты

и часто делился своими впечатлениями в письмах к брату

Александру.

Весь этот материал и отчеты проведенных им экспедиций легли

в основу данной книги.

ГЛАBA ПЕРВАЯ

СО СПЛАВОМ ПО ШИЛКЕ И АМУРУ

Кропоткин доехал до Иркутска 5 сентября, когда уже начались

заморозки. Корсаков — генерал-губернатор Восточной Сибири —

принял его ласково. Он и слышать не хотел о том, чтобы послать

Кропоткина, как хотел юноша, в казачий батальон в низовья

Амура. Корсаков оставил на зиму молодого способного офицера при

своем штабе для специальных поручений. И только весной

следующего года Кропоткину удалось совершить свое первое путешествие

со сплавом по реке Амуру. Тогда впервые начали осуществляться

его мечты о путешествиях по неисследованным местам.

* * *

Приамурье по Айгунскому договору с Китаем в 1858 году

вошло в состав Российской империи.

Теплый климат и плодоносные берега Амура уже в течение двух

столетий манили к себе сибиряков.

Еще в XVI и XVII веках забайкальские казаки плавали по

Амуру, строили на его берегах свои остроги (укрепленные городки),

оседали там, распахивали землю. Оттуда они спускались и

поднимались в своих плоскодонных лодках по всей этой великой реке и

собирали ясак (дань) с бродячих эвенков и дауров, живших по

берегам Амура. С Амура казаки отправляли в Москву ясак

многими «десятками сороков соболей».

Казачьи атаманы пытались не раз проникать и в Маньчжурию,

на правый приток Амура — на реку Сунгари.

В Китае царствовали тогда императоры маньчжурской

династии. Деятельность казаков на Амуре их мало беспокоила, но свои

земли в Маньчжурии они зорко охраняли.

В Иркутске, готовясь к путешествию, Кропоткин со

свойственной ему настойчивостью и терпением знакомился в архивах со

старыми документами и отыскал там немало сведений о том, как

наши казаки и крестьяне-землепроходцы осваивали для русского

народа эти далекие земли.

В 1643 году плавал по реке Сунгари атаман Поярков, который

сообщил первые сведения о ее берегах. «По Шунгалу (Сунгари),-

писал Поярков, — сидят шунгалы, а выше мунгалы,

кочевые-скотские ».

После Пояркова знаменитый казачий атаман Хабарове 1651

году проплыл мимо устья Сунгари на своих ладьях и тоже кратко

сообщил о гогурах и дучерах — обитателях ее устья. Хабаров

писал, что они занимаются исключительно рыбной ловлей.

Атаман Хабаров построил вблизи устья Сунгари острожек и

на нем зазимовал.

В 1652 году, как он сообщал, ему удалось создать здесь

опорную базу, которая превратилась в станицу.

В следующем году другой казачий атаман, Степанов, решил

подняться вверх по Сунгари.

Недалеко от устья он высадился со своими казаками между

селениями дучеров, построил небольшой городок и безбедно

прозимовал.

В 1658 году Степанов решил спуститься вниз по Амуру, но

когда он плыл на своих дощаниках с казачьим отрядом в пятьсот

человек, на него недалеко от устья Сунгари напала флотилия из

сорока пяти маньчжурских лодок с пушками. Силы маньчжуров

в несколько раз превосходили казачий отряд. В начале битвы часть

казачьих дощаников повернула к берегу, и казаки разбежались.

Схематическая карта маршрутов путешествий Кропоткина.

Только сорок семь человек спаслись. Сам Степанов погиб в этой

битве.

Кропоткин выяснил, что еще с XVII века берега Амура и его

притоков, с плодородным привольем и теплым климатом,

привлекали к себе забайкальских казаков и крестьян.

Однако официально обширный Амурский край до половины

XIX века еще не принадлежал России. Историческая заслуга

присоединения Приамурья принадлежит офицеру русского флота

Г. И. Невельскому.

Еще в морском корпусе умный и любознательный юноша

Невельской заинтересовался нашими далекими окраинами Восточной

Сибири. Он знал, какое большое значение придавали Петр I и его

сподвижники дальневосточным землям и Амуру как водному пути

и выходу к Тихому океану.

Значение Амура оценила и Екатерина II. Она писала: «Если бы

Амур мог нам служить как удобный путь для продовольствия

Камчатки и вообще наших владений на Охотском море, так тогда

обладание оным было бы для нас важным».

Сообщение с русскими владениями на Дальнем Востоке было

затруднено.

Грузы туда переправлялись через Якутск на лошадях и оленях

или морским, почти кругосветным путем.

Занимаясь вопросом об Амуре и Сахалине, Невельской перечи-

тывал труды и отчеты известных мореплавателей Лаперуза, Брау-

тона и Крузенштерна, побывавших в этих далеких' морях.

У Крузенштерна в отчете о плавании к берегам Сахалина

говорилось весьма неопределенно, что Сахалин, вероятно, был

островом еще в недалекие времена. И Невельской пришел к выводу:

Крузенштерн сам не уверен в своих представлениях, и в этой

ошибке его повинна карта Лаперуза, которой он пользовался.

Чтобы опровергнуть представление прежних мореплавателей,

Невельскому нужны были неоспоримые доводы, а для этого

необходимо было самому побывать у Сахалина и в устье Амура.

Невельской знал, что бездарное царское правительство

собиралось уже отказаться от Амура и Сахалина, как «бесполезных для

России»; поэтому нужно было самому предпринять, не медля,

плавание к далекой восточной окраине.

Рассчитывать на экспедицию при создавшихся обстоятельствах

не приходилось, и Невельской добился, чтобы его назначили

капитаном небольшого грузового судна, которое предназначалось для

перевозок между портами в Охотском море.

Когда в Петербурге перед выходом в дальнее плавание

Невельской поделился своим замыслом исследовать берега Сахалина и

устье Амура с начальником морского штаба, тот категорически

запретил ему это делать.

Но Невельской не отказался от своего намерения. В 1849 году,

заручившись поддержкой Муравьева, генерал-губернатора

Восточной Сибири, он обошел Сахалин на своем судне вдоль западного

берега, открыл пролив, названный Татарским (в то время вся

область нынешнего Приморья и Приамурья называлась Татарией),

и установил, что Сахалин — остров и что устье Амура годно для

морских судов.

В Петербурге открытия Невельского не только не оценили по

заслугам, но, узнав о нем, требовали разжалования Невельского

в матросы «за дерзкое ослушание».

С трудом удалось Невельскому избежать расправы и добиться

«помилования».

В 1850 году он снова отправился на Дальний Восток,

предпринял новую экспедицию в устье Амура, где зазимовал.

Не найдя удобного порта, Невельской поднялся на сто

километров вверх по Амуру и заложил здесь город и порт Николаевск

(ныне Николаевск-на-Амуре). Он поднял российский военный флаг

и объявил местным жителям, что весь Приамурский край до

корейской границы и остров Сахалин составляют российские владения.

Открытие Невельского вскоре получило известность за

границей.

Правительство боялось, что добровольный уход России из

Приамурья может быть расценен иностранными государствами как

признак ее слабости, оно вынуждено было пересмотреть свое решение

и присоединить к России весь Приамурский край.

Во Владивостоке в 1891 году был поставлен памятник

Г. И. Невельскому. «Отцу дальневосточного края», гласит надпись

на памятнике.

Но одно официальное объявление о присоединении этого

огромного, необъятного края к России еще не решало практически

вопроса о Приамурье. Задача состояла в том, чтобы освоить эти

земли, заселить их.

До приезда Кропоткина в Сибирь пост генерал-губернатора

Восточной Сибири в продолжение четырнадцати лет занимал граф

Н. Н. Муравьев. Он тоже понимал, какое огромное значение может

иметь для России этот плодородный, богатый край и выход к

Тихому океану, то-есть все левое необъятное побережье Амура и берег

Японского моря, вплоть до залива Петра Великого, что составляет

значительную часть нынешнего советского Дальнего Востока.

План Муравьева состоял в том, чтобы построить по рекам

Амуру и Уссури сеть станиц с полувоенным, полуземледельческим

казачьим .населением на протяжении трех с половиной тысяч

километров.

Когда Муравьев доложил об этом в Петербурге, близорукое

царское правительство ополчилось против этого плана: у военного

министра не было лишних воинских частей, у министра финансов