Читаем Леший онлайн бесплатно

Свет лампы, а в особенности с красным абажуром, всегда располагает к мечтательности… Эти дрожащие тени, блуждающие по стенам и мебели, более темные пятна, ложащиеся по углам, все это располагает к какой-то непонятной, тревожной истоме… И сама мечтательность какая-то тревожная… Пробуждается и мысль и душа… Нервы и слух становятся чуткими к малейшему шороху, к малейшему колебанию атмосферы.

В камине потрескивают дрова, и этот треск, усиливающийся с завыванием ветра в дымовой трубе, еще больше экзальтирует возбужденность. Присматриваясь к горящим дровам, начинаешь следить за происходящей с ними постепенно переменой… Словом, становишься наблюдательным, и эта наблюдательность переходит в конце концов в самую безнадежную сентиментальность.

Тепло и уютно…

Мне вспомнились теперь такие вечера. Вспомнились те тихие монотонные беседы, навевающие на душу ту же монотонность, вспомнились и участники этих бесед… Все это была молодежь… При другой обстановке резвая и жизнерадостная, она в такие вечера перерождалась, обновлялась… Эти минуты смело можно было назвать минутами, когда в каждом просыпается аналитическое чутье, критика всего, что до сих пор миновало, благодаря мелочности, наблюдательность.

Однако не всегда так было. Случалось, что, собираясь по вечерам у камина, мы сохраняли в себе частицу жизнерадостности, и эта жизнерадостность проявлялась в негромком, но искреннем смехе над каждым пустяком, в сдержанных, но веселых перебрасываниях каламбурами и остротами.

Самым любимым нашим занятием было рассказывать, рассказывать без подготовки, экспромтом. Да, я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что это занятие было действительно для нас самым любимым, самым приятным.

Я люблю сказки… Люблю до наивности… Люблю не потому, что хочу подделаться под шаблон, вставивший сказку в рамки воспитательного смысла и значения, люблю не потому, что слежу за пороком и добродетелью, этими принципами, которые так рельефно до приторности оттеняет сказка, а просто потому, что в сказке, по-моему, можно гораздо больше применить художественности и красоты…

Я люблю сказку еще потому, что люблю бесконечность мысли… Люблю ее фантазию, неограниченную, свободную… Люблю эту мысль уже в ту минуту, когда она только начинает развиваться. Какой простор для нее!.. Вперед ли, назад, она всегда найдет себе выход. Ей не нужно ни строгой логики, ничего… Вольная, как птица, она с легкостью и изворотливостью уносится в пределы самого невозможного и, стройно формируясь, раскрывает перед нами чудный, таинственный мир… Сказке не страшны условности. Она анархистка, разрушает все преграды нашего ограниченного понимания… и я люблю ее за это.

Впрочем, не я один. Мы все любили сказки. И, рассказывая их, мы старались избегать обыкновенно неизбежной морали. Нас занимала таинственность содержания и та художественность, с которой это содержание излагалось. Если в те минуты в нас обострялась чувствительность, то эта чувствительность была эстетическая. Мы были эстетики.

Никто никогда не отказывался от своей очереди. И в смысле этой очереди у нас существовали строгие обязанности.

Я собрал эти сказки… Собрал на память, наизусть. Многое упустил, многое добавил. И, делая добавления, я не чувствовал угрызений совести. Ведь это сказка. Мысль — бесконечная, беспредельная…

Не знаю, придется ли читателям познакомиться со всем имеющимся у меня материалом, но пока я ознакомлю с одной из них, с одной из собранных у меня сказок.

Ее рассказал нам один из нашей компании, мастер по этой части. Рассказал в один из пасмурных декабрьских вечеров, в то время, когда на дворе была метель… Это подходило к настроению, вот почему, мне кажется, эта сказка глубже всего запала к нам в душу, глубже всего проникла в нашу память. Отражает ли сказка настроение? Не знаю… Не берусь резюмировать этот вопрос. Если сказка — фантазия, то отражать она может только подвижность ума, подвижность мысли. Можно ли судить по сказке о характере рассказчика? — Не знаю…

Борич рассказывал нам столько сказок, и эти сказки так разнообразны, что, мне кажется, говорить о характере его не приходится.

Скажу, пожалуй, вкратце, что человек он был мрачный, часто задумывался… В его словах зачастую сквозила желчь, насколько остроумная, настолько же и необузданная… Роста он был высокого, собой некрасив. Словом, по натуре человек скрытный, но безусловно честный и правдивый, он нас интриговал, интриговал и своим прошлым и настоящим. Теперь он умер и, говорят, при странных обстоятельствах…

Итак, одну из своих сказок он назвал «Леший». Предлагаю пока именно ее.

Были ли вы когда-нибудь в лесу ночью?.. В густом таинственном лесу? Ночью, когда все кругом тонет в беспросветном мраке, мраке холодном, леденящем?.. Ночью, когда этот лес полон дикого хаоса самых разнообразных звуков, мрак его, угрюмый и как бы предостерегающий, полон непонятного шелеста, полон страха и ужаса?.. Не приходилось?.. Жаль… Значит, вам не приходилось, несмотря на свою храбрость, переживать неожиданный перелом духа, перелом, заставляющий неверие перейти сразу в самую обыкновенную трусость, страх?.. Не приходилось бежать от этого страха, бежать так, как будто за вами гонятся все силы ада, вся преисподняя?.. Не приходилось ощущать дрожь в спине, в каждом потрескивании валежника видеть и слышать что-то необыкновенное, намеренное и осмысленное? Не приходила ли вам в голову мысль, что весь этот хаос звуков — жизнь? Что крики сов, жалобные и стонущие, посвистывание пересмешника, пронзительное и как бы диссонирующее всему остальному — жизнь. Что шелест деревьев, вековых дубов и лип, стройных берез и елей — жизнь, жизнь осмысленная, кипучая.

Я часто бывал в таком лесу… Бывал в самой его чаще… Исхаживал сотни его тропинок, перепутанных, как нитки в клубке, десятки овражков и мелких болот. Забирался в самые отдаленные его уголки… Я искал сердце этого чудовища, сердце этого гигантского леса… Я знал, что у него есть сердце, знал, что в этом сердце прячется все, что живет ночью, прячутся феи и нимфы, безобразные сатиры, лесные духи, словом, весь тот сонм необыкновенных существ, понятие о которых окружено среди нас, обыкновенных смертных, полупрозрачной дымкой таинственного тумана.

Итак, представьте себе такой лес… Лес, в котором есть сердце, лес дышащий, как мы с вами, живой… Представьте себе опушку его, редкую и холмистую, залитую белым светом выплывшей из облаков луны. Густые тени ложатся от деревьев на густую траву… на папоротник… Около опушки тянется дорога, простая проселочная дорога с глубокими ровными колеями, образовавшимися от недавних дождей… В стороне поле… И там, в этом поле, где-то далеко-далеко мелькают желтоватые огоньки изб небольшой деревеньки…

Итак, опушка… Между редким кустарником, не скученным, а разбросанным по всему холму, пробирается чья-то темная фигура. Тень от этой фигуры каким-то странным безобразным пятном скользит по земле и изредка неподвижно останавливается. Останавливается, замирая, и как бы прислушивается… Наконец один из кустов раздвигается и странная фигура вместе со своею тенью стремительным прыжком появляется на дороге… Подозрительно оглядывается и, только удостоверившись, что все кругом спокойно, лениво потягивается и присаживается на пень. Странен и безобразен вид появившегося существа. Место открытое и луна освещает и пень и то, что, скорчившись, примостилось на этом пне… Стоит ли распространяться? Не достаточно ли будет определить это явление одним словом? Не достаточно ли будет сказать, что это леший, да-да, леший, леший такой, каким его представляет нам наше суеверие… Впрочем, наше суеверие слишком односторонне, и представления, которые мы себе создаем порывом якобы фантазии, так же односторонни и неосновательны… Представляя себе ведьму, мы мысленно рисуем себе образ чего-то безобразного, фею представляем себе чем-то идеально-прекрасным; лешего — чем-то средним между собакой и лошадью… Я с этим не вполне согласен. Не согласен, по крайней мере, в последнем случае, когда лешему присваивают, как сатиру, козлиные ноги и зад, вместо рук — копыта, вместо головы — собачью морду… Это неточно и, даже скажу больше, неправильно.

Существо, примостившееся на пне, был леший… Все туловище его, покрытое прядями шерсти, книзу заканчивалось ногами общечеловеческого формата, правда, несколько непропорционального, но все же человеческого… Несоразмерно длинные руки, мохнатые и тонкие, по своему виду напоминали руки обезьяны и, как у последней, были снабжены кистью и короткими неуклюжими пальцами… Голова лешего была большая. Вместо волос, на лоб ее свешивалась целая копна длинной перепутанной шерсти, почти скрывающей два коротких, широких, но острых рога. Лицо… (да, это было именно лицо, а не морда) лицо… было лицом сатира в смеси с тем выражением и построением, которое бывает у животных. От переносицы череп круто выгибался, образуя широкий, но длинный заостренный нос. Кости челюстей, в свою очередь, несоразмерно выгнутые вперед, переходили сверху в выпученные вперед по-животному губы, снизу в выдающийся острый подбородок с клочком длинной шерсти на конце.

Это, в сущности, настоящий образ лешего… Почему это именно так, вряд ли я сумел бы объяснить… Возможно, что, желая заставить лешего думать и говорить, я стараюсь придать ему образ именно человеческий, чтобы связать последнее понятие с понятием одушевленности и действительности. Не все ли равно…

Леший сидел на пне, поджав под себя ноги и подперев рукою подбородок. Сидел с видом раздумья и глубокомыслия… Изредка повертывал голову, всматриваясь в луну, изредка устремлял свой взор вдаль, туда, где виднелись огоньки деревни… Надо ли говорить о том, что такие существа, как леший, ведут жизнь одинокую, отшельническую… Предоставленный самому себе, человек углубляется в самого себя, анализирует свою душу и разум, становится мрачным и скрытным…

Почему же лешему, одаренному сверхчеловеческим чутьем, не быть философом, притом искренним?.. Конечно, он философ.

Не философствует ли он в настоящую минуту, сидя с таким глубокомысленным видом на коротком пне? Может быть, хотя вряд ли это можно назвать философией… То, о чем думал леший, было скорее поэтично, чем прозаично. Он мысленно прощался со своими родными местами, с густым темным лесом, вскормившим его, со своей берлогой, затерянной среди непроходимых кустарников, с вековыми дубами, с елями, с опушкой и ее холмиками… Он прощался с каждой травкой, с каждой веткой… То, что он задумал, было нешуточным делом, делом, на обдумывание которого он потратил несколько лет. И вот теперь, когда наступила минута расставанья, ему взгрустнулось… Когда грустит человек, память, воскрешающая малейшие детали пережитого, работает с особенной отчетливостью. А леший пережил много, так много, что его память отказывалась вместить все воспоминания. И эти воспоминания, перепутанные, лишенные цельных форм, без запятых и точек, каким-то хаосом теснились в голове лешего. И тем грустнее становилось ему на душе… Он знал, что, прощаясь с родными местами, он обрывает последнюю, связывающую его с ними нить… Его настоящее найдет себе место в хаосе его будущих воспоминаний, и, если не совсем затеряется, то поблекнет, обесцветится…

А между тем, он отрекался, добровольно и сознательно отрекался от своего настоящего… Надоел ему не этот лес со своей непроходимой чащей, с оврагами и холмами, с просеками и берлогами, с сонмом пернатых и зверей… Надоело ему его одиночество — вечность. Душа устала, захотелось чувств, высоких и гордых, захотелось жить какой-то другой жизнью… Он знал, что в нем что-то живет, что-то скрыто. Зная, что это «что-то» стремится вырваться из окутывающих его цепей непонимания, он в то же время знал, что не в силах самостоятельно пробудить в себе чувства, и решил отправиться на поиски.

Но прежде, чем осуществить свое решение, он отправился искать мудрого совета к совам, с которыми жил всегда в глубокой дружбе, во взаимном уважении… И тот ответ, который он получил от своих мудрых друзей, заставил его еще больше задуматься.

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — хором сказали собравшиеся на совет в одном из дупл деревьев совы. — Не думаешь ли ты, что жизнь «там» менее монотонна, чем здесь?

— Она своеобразна… я часто бродил ночью по деревне.

— Глупо! — пискнула одна.

— Своеобразна, но не разнообразна, — заметила другая.

— Не думаешь ли ты окончательно переродиться?

— Духовно… да!

— Ты хочешь, следовательно, стать выше того, чем ты стоишь сейчас?

— Не то, не то… вы меня не понимаете.

И леший стал изливать перед собранием мудрых свою душу. В нем что-то горит и рвется наружу… Рвется и мечется… Выше того, чем он теперь, он стать не хочет и не может… Света ему дайте, только света! Этот мрачный лес — мудрость, но мудрость тоскливая, холодная! Она давит к земле, а не возносит над землею. Холод кругом, холод в его душе… Ему хочется тепла, тепла, которое разгонит перед ним страх вечности, которое из этой вечности и одиночества создаст свет, яркий, притягивающий…

— Темно… — угрюмо произнес он.

— Зато «там» светло, — иронически усмехнулись совы.

— Там больше света, чем здесь… И я себя не обманываю.

— Но если там больше света, то почему же люди стремятся проникнуть в нашу жизнь? Почему в нашей мудрости, как ты говоришь, бледной и холодной, они видят залог чего-то необыкновенно светлого?.. Зачем они стараются переступить границы им предоставленного самой природой, как не для того, чтобы набраться этого света?.. Нет, друг мой, ты неправ. Ты хочешь мудрости, а сам жалуешься на холод вокруг тебя, вокруг твоей души, в самой душе… Ты хочешь теплой мудрости? Оставь… Мудрость только тогда мудрость, когда она, холодна, как лед. То, что люди в ослеплении называют мудростью, не мудрость, а… жалкая пародия на нее! Они невежественны, но горды и самолюбивы. Горды до смешного. И ты хочешь окунуться в их невежество? Ты сам не знаешь, чего ты хочешь!..

— Сам не знаешь, чего ты хочешь, — повторили за сказавшей это черной совой остальные совы, — брось эти глупые бредни и живи по-своему.

— Но какая же это жизнь! — в отчаянии воскликнул леший. — Разве вечное одиночество — жизнь? Вы вот живете целыми стаями, живете одними общими интересами, любите и оберегаете друг друга… А я… я вечно один. Брожу по ночам бесцельно по лесу и мщу первому встречному за свое одиночество… Разве это жизнь? Вы мудры и говорите о мудрости и ее холоде… А ваша жизнь? Разве она холодная? Нет, в вас я не могу искать поддержки…