Читаем Воспоминания самарского анархиста онлайн бесплатно

Серия «Россия в мемуарах» выходит под редакцией А. И. Рейтблата

Вступительная статья, составление, подготовка текста, комментарии Л. С. Чекина

На обложке: портрет С. Н. Чекина в Печорлаге в 1943 г., открытка с видом ж/д вокзала Самары, рисунок «Арестованные руководители Старобуянской республики» 1905 г.

© Л. С. Чекин, составление, вступ. статья, комментарии, 2024

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

Сергей Николаевич Чекин (19 сентября (1 октября) 1897–10 июня 1970) — анархист, сельский, самарский и лагерный врач. Был он пятым сыном в крестьянской семье Николая Павловича Чекина и Дарьи Георгиевны (Егоровны) Шевариной. Его отец Николай Павлович в возрасте 21 года был призван во флот на семь лет. Там отец научился читать и писать, а также проникся свободолюбивыми идеями, которые и передал сыну.

Село Старый Буян, место рождения С. Н. Чекина, занимает центральное место в географическом пространстве его воспоминаний, подобно Иерусалиму на позднесредневековых картах. А реку Кондурчу, на берегах которой автор вырос и проникся идеями анархизма, он сравнивал с рекой Иордан. Что же такое Старый Буян? Ныне это село в Красноярском районе Самарской области. Оно потеряло свое былое значение центра Старобуянской волости, состав населения там сильно изменился, да и окрестности, через которые проходит нефтепровод «Дружба», теперь менее живописны. На месте Успенской церкви в 1960‑е гг. построили клуб, но и революционное прошлое села сейчас «не в моде»[1]. А ведь в Первую русскую революцию, в ноябре 1905 г. собравшийся в селе Народный съезд Старобуянской волости провозгласил народное самоуправление, просуществовавшее две недели и вошедшее в историю как Старобуянская республика. Во времена Старобуянской республики Сергею было только восемь лет, но яркую память о тех событиях он сохранил на всю жизнь, как и веру в революционное творчество трудового народа.

Из шести сыновей Николай Павлович двоих оставил крестьянствовать, остальных отправил учиться. Сергей поехал получать образование в Самару. Учился с перерывом на Первую мировую войну, на которую отправился вольноопределяющимся вслед за старшим братом Александром. Окончив Горийскую школу прапорщиков, он в должности командира конного транспорта принимал участие в операциях российской Кавказской армии против армии Османской империи. Первоначальное патриотическое воодушевление постепенно сменилось в нем стойким отвращением к войне, в которой он увидел бессмысленное истребление трудящихся их извечным врагом, государственной властью. В 1917 г. Сергей получил приказ о демобилизации и вернулся с фронта на родину. А в 1918 г. продолжил образование, сперва на подготовительных курсах, а затем на естественно-медицинском факультете Самарского государственного университета.

Осматриваясь в революционной Самаре, он посещал диспуты и собрания всевозможных партий и выбрал из всех учений крайнее левое, созвучное идеям крестьянской Старобуянской республики, — учение анархистов, что и определило его будущую тюремную и гулаговскую судьбу. Университет он окончил в 1923 г., потом работал врачом, сначала сельским, в Поволжье, на Южном Урале, на севере Казахстана, а с 1932 г. в Самаре. В 1940 г. Чекин был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности. В качестве вещественных доказательств были изъяты книги, в том числе репрессированных коммунистов, и его собственные стихи об анархизме.

Но Чекин сохранил приверженность анархизму, пройдя через опыт тюрьмы и Печорского лагеря. И в эти самые страшные времена он собирал свидетельства о проявлениях свободного человеческого духа, таких как восстание в одном из лагерных подразделений — штрафной колонне № 15 пятого строительного отделения Севпечлага. О свободе ему напоминала и природа, которую он боготворил. Учение анархистов давало надежду на избавление от чиновничьей, бюрократической, кастово-классовой, партийно-государственной власти, задачей которой, как он не уставал повторять, во все времена являлась политическая, моральная и экономическая эксплуатация трудового народа — «трудников», хотя эта власть и могла рядиться в самые распролетарские, народные и демократические одежды.

После возвращения из лагерей ему было очень непросто обустроить свою жизнь. Жена его не дождалась и создала новую семью, вернуться в Самару он не мог — приговор предусматривал запрет проживания в крупных городах. Найти работу врачом было непросто из‑за предвзятого отношения чиновников к бывшим политзаключенным. Судимость с Чекина была снята на заседании Президиума Верховного совета РСФСР 2 ноября 1956 г., однако при пересмотре дела в 1957 г. приговор был признан хоть и чересчур суровым, но частично правильным. Полная реабилитация последовала только в 1992 г.

Сергей Николаевич Чекин — мой дед, с которым мне посчастливилось общаться первые десять лет моей жизни. Мы встречались у него летом в Ставрополе-на-Волге, который поменял в 1964 г. название на Тольятти, ездили в Старый Буян, жили в шалаше на берегу реки Кондурчи. Иногда и дед ненадолго приезжал в Москву осенью, зимой или весной. Он давал мне читать свои стихи и даже предлагал написать ему, «что там плохо, хорошо, и будешь соавтором моим». Помню и то, как он работал над мемуарными повестями, которые он мне собирался показать, когда я вырасту. О концлагерном опыте он ребенку не рассказывал, хотя и из его разговоров, и из замечаний родных я уже понимал, что дед был непримиримым врагом любого государства.

Уже подростком я принялся за поиски его тетрадей. Но в то время их от меня скрывали. Теперь я вижу, что причина была не только в отношении деда к властям предержащим, хотя, конечно, подрывной потенциал в его анархистских рассуждениях сохранялся. Но он искренне описывал и свою несчастливую личную жизнь, и жизнь своего единственного и любимого сына Сергея. В тетрадях есть горькие упреки в адрес моих матери и бабушек. Только в середине 1980‑х гг. отец счел меня достаточно взрослым для чтения воспоминаний. Одну из тетрадей, посвященную мне повесть «Таня Разумовская», он передал мне для хранения, остальные оставил у себя, поскольку планировал когда-нибудь перепечатать на пишущей машинке, но сделать этого не успел.

Получив после смерти отца в 2000 г. большую часть сохранившихся рукописей, я тоже не спешил их разбирать. Только в 2008 г. по просьбе жены я решил перепечатать некоторые из тетрадей, чтобы сохранить для семейного чтения. А когда перепечатал, увидел, что значение их шире. Дед писал о Старобуянской республике 1905 г., об анархистском кружке в Самаре после революции, о своей работе врача, об аресте, следствии, суде и десятилетнем сроке в Печорлаге. Он рассказывал о том, что видел и пережил сам, и оставил свидетельства о судьбах встреченных им людей. Записки деда оказываются источником и по истории крестьянской интеллигенции, и по русскому анархизму, и по местной истории — Старого Буяна, Южного Урала и Северного Казахстана, Самары и Печорских лагерей. Основная ценность его рукописного наследия в том, что он сумел предложить интерпретацию своей и народной судьбы, опираясь на собственные взгляды — в своей основе крестьянские и анархистские.

Сам он определял свои литературные занятия как «Пименскую работу», которая не ограничивалась констатацией фактов и политико-философским анализом, но подразумевала и использование приемов художественной литературы — в той мере, в какой эти приемы были для него значимы. Так, повествуя о своей любви к подруге детства, Тане Разумовской, он прибегает к стилистике сентименталистской литературы, а сатирически описывая своих недругов и мучителей, он вдохновляется произведениями Герцена и Салтыкова-Щедрина. Литературным и фольклорным формулам подчинено описание особо драматических моментов его жизни: картина счастья и довольства в конце 1930‑х гг. необходима для того, чтобы оттенить черноту разверзшейся 19 декабря 1940 г. пропасти. Размышления героя о главном моменте его судьбы, аресте — это монологи, отшлифованные в течение всех тюремных и лагерных лет.

Свои литературные пристрастия Чекин высказывал в письмах. Первого августа 1959 г. он сообщал сыну и невестке: «Каждый вечер или пишу, или читаю до 12 часов ночи Герцена, Тургенева, Куприна и других и очень жалею, что в сутках 24 часа, а не 48 часов — времени не хватает для всех дел». Для сына он покупал книги — в 1967 г. отправил ему собрание сочинений Герцена и собрание сочинений Достоевского, надеялся также найти Леонида Андреева, «второго после Достоевского любимого писателя» (письмо сыну от 20 июня 1967 г.[2]), а мне он давал читать «Мертвые души» Гоголя. В «Повествовании Трудникова Петра Петровича» есть развернутые цитаты из «Кола Брюньона» Ромена Роллана. Но особое место в пантеоне деда занимали «светочи человечества», книги которых у него были конфискованы при аресте, и найти им замену вряд ли было возможно, — Прудон, Бакунин, Кропоткин. Их идеи он излагал по памяти, как по памяти цитировал «Заратустру» Ницше и записывал стихи поэтов-анархистов Анатоля Консе (Анатолия Иосифовича Кунцевича; 1897 —?) и Александра Святогора (Александра Федоровича Агиенко; 1889–1937).

«Лагерных» произведений в то время было немного, и среди возможных образцов можно отметить разве только повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича», которую Чекин высоко ценил[3]. По крайней мере, к «Ивану Денисовичу» явно восходит название поздней повести «Иван Иванович» (1969). Валентина Борисовна Чекина (Гаврилова), вторая жена моего отца, вспоминает, что Чекин ездил к А. И. Солженицыну, когда тот жил в поселке Жуковка на даче М. Л. Ростроповича (с сентября 1969 г.). В конце «Повествования Трудникова…» в сводке событий за 1969 г. сообщается о пребывании Чекина в Москве в гостях у сына (откуда он в принципе мог ездить в Жуковку) в ноябре 1969 г.

Первая публикация литературного наследия С. Н. Чекина, осуществленная в 2013 г. благодаря поддержке Геннадия Аркадьевича Бордюгова, Стивена Коэна и Катрины ванден Хювел, состояла только из автобиографической повести «Повествование Трудникова…» в существенно отредактированном виде[4]. Вместе с редактором-консультантом Михаилом Михайловичем Голубковым (при участии Елены Александровны Серебряник-Белл) мы ликвидировали повторы, логические противоречия, свободно изымая куски текста и дополняя повесть наиболее интересными и реалистичными, с моей точки зрения, фрагментами из других произведений. Это делалось, чтобы облегчить восприятие воспоминаний и довести их до возможно более широкого круга читателей.

Однако в рецензиях[5], в основанной на книге серии статей в «Самарской газете»[6] и в исследовательской литературе[7] подчеркивалась значимость воспоминаний С. Н. Чекина именно в качестве исторического источника, поэтому настоящая книга, «Воспоминания самарского анархиста», в большей степени соответствует сложившимся традициям издания исторических документов. О сохранившихся рукописях и принципах подготовки текста я подробно расскажу ниже. Начну же с другого существенного отличия новой книги: в приложении публикуются материалы следственного дела, с которым мне удалось частично ознакомиться в декабре 2014 г. в читальном зале общественной приемной ФСБ в Москве, куда это дело, № 16220, было переслано по моему запросу из Архива УФСБ России по Самарской области.

Большая часть дела была от меня скрыта — многие листы были обернуты белой бумагой и скреплены проволочными скобами. На белой бумаге, которой обернуты скрытые листы, стояла подпись и дата (18 ноября 2014 г.), а в одном случае, на первой по порядку обернутой пачке листов, также добавлена отметка «Документы в отн[ошении] других лиц». Судя по внутренним ссылкам в деле, на этих листах были заключения экспертов, в частности некоего Маликова, допросы свидетелей, а также материалы, относящиеся к подельнику Чекина учителю А. П. Смирнову. Но с остальными листами дела мне было разрешено работать столько, сколько мне было нужно, к тому же мне вернули девять из шестнадцати отнятых у деда при обыске фотографий — остальные были уничтожены или утеряны.

Когда мы с М. М. Голубковым работали над сводным текстом воспоминаний, то были уверены, что сотрудники Куйбышевского НКВД — НКГБ Печенкин, Селезенкин, Потрохов, да и Зайцев — обобщенные персонажи. Но нет, вот передо мной подпись начальника следственной части лейтенанта госбезопасности Зайцева, а вот и старший лейтенант госбезопасности Печенкин вместе с сержантом Долбилиным допрашивают моего деда, где-то под допросами подпись младшего лейтенанта А. Н. Ефремова, иногда берет руководство допросами младший лейтенант Федотов. Насчет стенограмм допросов я принял принципиальное решение — не публиковать и не цитировать показания, данные под пытками. Какие-то «признания» даны под диктовку мучителей, какие-то узник давал, намеренно вводя в заблуждение следователей. Другое дело — документы, составленные судом, следствием и надзорными инстанциями, которые представляют собой правдивые свидетельства о методах и задачах работы этих органов.

В изученном мной деле скопированы некоторые из конфискованных при обыске вещественных доказательств. Это прежде всего черновики крамольных стихов. Художественная их ценность невелика, но подрывные намерения автора налицо, как, например, в «Послании Максиму Горькому»: «Максим, от трусости вначале, от дряхлости теперь, вождем не быть тебе отныне и до века, рожденный ползать — умрет рабом». В других стихотворных набросках Чекин воспевает черное знамя труда, мечтает об исчезновении деспотизма — земной власти. Копии черновиков испещрены красными следовательскими или прокурорскими подчеркиваниями. Неясно, какого времени эти подчеркивания, то ли 1940–1941 гг., когда проводилось следствие, то ли 1957 г., когда дело пересматривалось, а может быть, и 1992 г., когда автор был реабилитирован. Подчеркнуты такие мысли: «Рад бы заснуть, но не спится // От бури и бунта в душе…»; «Верь мне, сын, я это знаю, // Час расплаты им придет, // За обман, за кровь и слезы // Бунт потребует отчет».