Читаем Очерки по истории церкви онлайн бесплатно

Сергей Павлович Мансуров родился 14 июня 1890 г. на берегу Босфора, в летней резиденции русского посольства в Константинополе, где отец его Павел Борисович Мансуров[1] служил секретарем посольства. По линии отца среди прямых предков Сергея Павловича можно указать много известных деятелей русской истории, например, генерал-губернатора Москвы, героя войны 1812 года светлейшего князя Дмитрия Владимировича Голицына, известного полководца генерал-аншефа князя Василия Михайловича Долгорукова-Крымского и многих других. По линии матери Софьи Васильевны (урожденной Безобразовой) также можно указать немало имен, оставивших след в русской истории.

В Константинополе Сергей Павлович провел первые 12 лет своей жизни, а затем семья переехала в Москву, где он окончил в 1908 г. 5-ю Московскую гимназию вместе со своими родственниками и друзьями Н. С. Трубецким и Д. Ф. Самариным, братом будущей жены Сергея Павловича.

Вместе с друзьями в 1908 г. Сергей Павлович поступает на философское отделение историко-филологического факультета Московского Университета. По воспоминаниям его будущей жены, друзья с юношеской самоуверенностью и некоторым пренебрежением относились к университетским лекциям Г. И. Челпанова и Л. М. Лопатина, работая в основном дома и изощряясь во взаимной полемике, в спорах во время прогулок по тихим переулкам Москвы и в доме Самариных на Поварской, «где эти схватки доходили до крика».

Будучи еще студентом 3-го курса, Сергей Павлович пишет и готовит к печати работу «Иоанн Грозный как деятель западного типа». Преподаватели не со всем согласны, но отмечают дарование студента.

В октябре 1912 г. Мансуров подал сочинение «Преграды па пути к Гегелю».

Много размышляет Сергей Павлович об особенностях и призвании своей Родины. Размышление о глубокой связи русской культуры с культурой Византии «ведет его мысль к Церкви Вселенской, явившей и вечно являющей себя в веках как единое целое». В духовной жизни Сергея Павловича совершается переворот. Хранение церковного предания по доверию и вере отцов теперь оживает как личное, становится всепоглощающим. С детства склонный к светской жизни, он теперь все больше отходит от нее и сближается с церковными кругами. В центре внимания становится «личный подвиг», «цельность личности как здание».

По окончании университета ему было предложено остаться на кафедре философии для подготовки к профессорскому званию, но он этим предложением не воспользовался.

Большое впечатление на него произвела работа о. Павла Флоренского «Столп и утверждение Истины», вернувшая, по воспоминаниям современников, в лоно Матери-Церкви многих русских интеллигентов.

Разразилась война. Сергей Павлович с осени 1915 г. работает в санитарном отряде на Кавказе, где знакомится и сближается с Юрием Александровичем Олсуфьевым, в доме которого в Сергиевом Посаде он затем с лета 1917 г. живет вместе с женой Марией Федоровной (урожденной Самариной). До этого, в ноябре 1916 г., он во время отпуска едет в Оптину Пустынь, где встречается со старцем Анатолием.

В Сергиевом Посаде Сергей Павлович вместе с о. Павлом Флоренским и Юрием Олсуфьевым работает в Комиссии по охране Троице-Сергиевой Лавры; в сборнике 1919 г. «Труды Сергиевой Лавры» появляется статья Сергея Петровича «О библиотеке…»

Начинаются аресты и болезни. Первый арест в январе 1920 г. закончился освобождением в мае того же года. Во время заключения Сергей Павлович заболел сыпным тифом. Зимой 1922 г. обнаружились первые признаки туберкулеза.

«Зимой 1921–1922 г., — пишет М. Ф. Мансурова, — Сергей Павлович часто бывал в Москве, там встретил людей, которым он был очень нужен и которые почувствовали его духовное богатство». Речь, видимо, идет о кружке М. А. Новоселова, где он читал главы своей работы по истории Церкви.

В 1924 г. снова арест, длившийся 2 месяца.

Весной 1925 г. под угрозой нового ареста Мансуровы покидают Сергиев Посад. Начинаются скитания. Летом — деревня близ Аносино. Осенью — Новгород, встреча с родными тетушками-монахинями, матерью Иоанной и матерью Сергией. Затем вновь деревня.

5 сентября 1926 г. Сергей Павлович посвящен в сан священника и начинает службу в Сергиевом женском монастыре около села Дубово, в 12 км от г. Вереи, но из-за болезни прослужить пришлось всего один год и четыре месяца.

Преставился о. Сергий 2 марта 1929 г.

Рукопись «Очерков из истории Церкви» осталась незавершенной. Текст публикуется по изданию: «Богословские труды». Сб. 6, 7 (М„1971–1972).

Поскольку рукопись не была подготовлена автором к публикации, в отдельных местах мы сочли необходимым ввести поясняющие или дополняющие вставки в квадратных скобках. Пунктуация там, где это не затрагивает смысла, приведена к современной норме. В авторской рукописи встречаются в скобках варианты словосочетаний и выражений, передающих авторскую мысль, — мы сохраняем их в публикации.

…Как подумают многие, разве мало написано историй Церкви, мало напечатано трудов, со всех сторон освещающих ее жизнь? Во всех частях света ученые посвящали и посвящают себя этому предмету. Как можно утверждать, что мало знают жизнь Церкви? Но, как это ни странно на первый взгляд, нет в современной науке труда, посвященного истории Церкви как благодатного целого; нет, насколько мы знаем, даже опыта, за последние два века, изобразить ее жизнь соответственно тому, как Церковь сама сознает свою жизнь и как свидетельствует о ней ее многовековая литература.

Царствие Божие на земле — тело Христово, одушевленное Духом Святым, — так сознает себя Церковь. Вот предмет истории Церкви. История Церкви, чтобы быть истинной и научной, помня завет евангелиста Луки — «по тщательном исследовании всего сначала по порядку»[2], должна ли только описывать ход церковных событий, нагромождая без разбора воедино все, что носит или хочет носить имя церковного? Не принадлежит ли к истории Церкви прежде всего и по преимуществу то, что отвечает ее прямому назначению, а не то, что только украшается ее святым именем? Научно ли было бы в истории искусств давать одинаковое место безвкусной пошлости и великому творчеству: затеривать, например, Андрея Рублева и Рафаэля в толпе подражателей и ремесленников изобразительных искусств? Церковно ли и вместе научно ли отдавать одинаковое внимание и место и подвижникам — святым строителям церковной жизни, и еретикам? Внешнее и случайное — плевелы среди пшеницы — может и иногда должно иметь место в Истории, но, конечно, не затемнять и не загромождать основное и существенное в истории предмета, о котором должна идти речь.

Существенное назначение церковности не соединять ли людей с Богом во внутреннее единство по закону евангельскому? Цель основания и жизни Церкви не спасать ли человечество? — Итак, первое место в истории Церкви должно принадлежать тем, кто непосредственно в жизни и в учении соответствовали этому назначению, сами к нему стремились и его достигали, себя и других соединяли со Христом и во Христе — единением благодатным, предуказанным Евангелием Христовым и учением апостольским, в единое Царство — тело Христово.

Поэтому, говоря по существу, «Жития Святых» святителя Димитрия Ростовского много научнее современных церковных историков, ибо именно они знакомят нас с тем, как осуществила в истории свое назначение Церковь. Нечего бояться, что история Церкви превратится в значительной мере в историю подвижничества или даже (horribile dictu)[3]много места будет отведено монашеству.

Серьезного историка не должны сковывать предвзятые вкусы, часто притом вырастающие под влияниями, чуждыми христианству. Нас должно занимать дело по существу; какую бы привлекательную или отталкивающую форму ни носило то или иное внешнее событие, оно должно быть оценено по существу. Внимание историка должно быть по преимуществу там, где видно достижение христианского идеала. Ибо здесь подлинная жизнь Церкви, ибо отсюда дух жизни растекается по всему телу Церкви.

Может возникнуть вопрос: при гаком подходе к истории не окажутся ли вне нашего поля зрения многие, если не большинство, существенные события из истории Церкви? — На это и должны дать ответ предлагаемые «Очерки». Но, предваряя, скажем: не только не окажутся, но получат свой надлежащий смысл. Сверх того, многое подлинно существенное, оставшееся в тени, займет должное место. Ибо не следует ли сделать кое-какие переоценки: что считать существенным событием для истории Церкви? Почему Сирийский собор[4], например, существенен и о нем пишет едва ли не каждый историк Церкви, а молитвенное вдохновение египетского пустынника Макария — дело узких специалистов? Однако о соборе забыли уже через несколько десятилетий (кроме историков), а молитвы преподобного Макария вот уже более полутора тысячелетий каждое утро и вечер повторяет неисчислимое множество верующих. Ведь не измерять же внешним положением и шумом значительность церковных событий.

То, что делалось и писалось в пустынях Иудеи, Египта, Сирии или Синая, пережило века, перестраивало жизнь множества людей всех поколений, проникало в самые глубины жизни различных народов. Жизнь древних столиц часто так и остается достоянием лишь специалистов — историков или археологов. В чем же тут дело? Почему умолкли столицы, но до сих пор влияют дела и мысли, молитвы пустынников? Во все века, приходя на смену друг другу, в Церкви образовывались центры (средоточия духовной жизни), где вырабатывалось все, что для того и последующих веков служило руководством и духовным питанием. Эти центры бывали и в городах, бывали и в пустынях. Их процветание по существу зависело не от внешних условий, культурных или государственных, а от условий внутренней жизни, от развития глубины и силы христианского духа, в них раскрывавшегося.

В I–II веках такими центрами были города Иудеи, Сирии, Малой Азии; позднее— Галлии, Италии, Карфагена; а в IV, VII и VIII веках — это были пустыни Египта, Палестины и Вифинии.

То, что делалось в них, имело неизмеримо большее значение для Церкви, чем то, что в это время решалось в столицах — Риме и Константинополе. Если ход и развитие христианской жизни нас проводит во дворец Константина Великого или Владимира Святого, мы должны познакомиться с их жизнью и делом, но не должны пугаться, если эта христианская жизнь скрывается в пустынях и пропастях земных, ибо не напрасно их обитателей Апостол и Церковь признают часто ценнее целого мира (Евр. 11, 38). Если Антиохия и Константинополь — место проповеди и подвигов Златоуста и его учеников, мы должны знакомиться с жизнью этих столиц мира в конце IV века. Но если в Египетской пустыне в начале IV века сосредоточивается наибольшая ревность и успех в деле христианском, этой пустынной жизни мы должны отвести первое место в истории IV века, не смущаясь, что речь идет не о столицах или богатых культурных центрах. Не их искал Христос Спаситель, а живых душ человеческих. Не того же ли должен искать и христианский историк? И он будет вознагражден, ибо в Египте, в IV веке, — ключ к современным и последующим историческим событиям, здесь выковался тот склад жизни и мыслей, который не дал раствориться христианству с примирившимися с ним в IV веке государством и культурой. Государства и культура разлагались и падали; православие пребыло незыблемым. Это подготовлено было Египтом.

Не слабость ли понимания христианского духа сказалась в Евсевии Кесарийском (не только в его полуарианстве) [5] — в его попытке превратить Историю Церкви в историю столичных кафедр, столкновений с властями и еретиками, дополненную историей христианской литературы? И не случайно, конечно, новейшие историки пошли по пути, проложенному Евсевием.

Отпадение католичества и протестанства от благодатной, подлинной церковной жизни ярко сказалось на западных церковных историках. Историки, подобные Tillemont'y[6], как и вообще весь янсенизм, стали, к сожалению, лишь исключением, подтверждающим общее правило. Лучшее, что мы имеем на Западе, для Истории церковной жизни, — это труды, подобные Истории Церкви Неандера или Дюшена, или «Истории догматов» Гарнака и «Истории соборов» Гефеле[7]. Но какое впечатление оставляют эти замечательные в своем роде исследования перед лицом Евангелия — мерила (критерия) всякого христианского дела? Отпав от жизни в Церкви и подлинного созерцания Истины, во что превращают эти талантливые, если не гениальные, историки Историю Церкви вообще и ее борьбу за истину в частности? В столкновение партий и отвлеченных формул… Так понятые и оторванные от целостного духа подлинной церковной жизни, эти споры, соборы теряют свой истинный смысл и место.

Современные историки повторяют ошибку еретиков, превращая жизнь в Боге и созерцание Бога в размышления и споры о Боге, в дело отвлеченных специалистов-богословов, без реального значения для жизни христианской. Не против такого ли извращенного подхода к христианским догматам восставали подлинно великие богословы Православной Церкви (см., например, «Слово 1-е о богословии» Григория Богослова, «Слово об истинном богословии» Симеона Нового Богослова, Слово 33-е Иоанна Лествичника)?