Читаем Искатель, 2002 №1 онлайн бесплатно

Он приехал сюда умирать. В этот провинциальный российский город. Умирать, медленно отходить, испускать уставший дух, подыхать. Именно в российский провинциальный город, о котором и говорить-то не хочется. О городе, в смысле. Об улицах, о домах, о Волжской набережной, о луковках церквей, о грязных поспешных заборах, за которыми кучи мусора и битых кирпичей. Одним словом, не хочется говорить, и не о чем. Все российские провинциальные города похожи друг на друга, как российские же матрешки: один побольше, другой поменьше, этот почище, тот погаже, и самодовольный вскрик толстой клухи, едущей в автомобиле мужа по главному проспекту: «Ах, какой красивый у нас город!» — вызывал у него прилив мутной крови к глазам и приступ бессильного бешенства. Впрочем, ему было наплевать. Он приехал сюда, утеряв вкус к жизни, не для умиления от местных красот. Поэтому плоская верная фляга всегда сладко булькала в его внутреннем кармане, а вечером избыточно булькало у негр в желудке и даже в голове, и город, как место перевалочное перед прыжком в неизвестное, совершенно не имел никакого значения в смысле географического расположения и архитектурного градостроительства. И баста. О городе хватит. Конечно, можно добавить, что углы его много- (ну, то есть не более двенадцати) — этажек обильно политы мочой кобелей собачьего и человечьего племени, и не только углы домов, но и, скажем, кабины лифтов. Но что это добавит облику обожаемого толстозадой клухой древнего города? Ни-че-го. Если не считать тоскливого запаха в подъездах. Кстати. Где-то когда-то, давным-давно, в своей предыдущей жизни, он прочитал у кого-то из великих умников, что-де нация, индивидуумы которой мочатся в коробках лифтов, обречена на вымирание. Что ж. Подтвердим теоретическую выкладку собственным примером.

Капитан отошел от окошка и вмял окурок «Бе-ломора» в переполненную пепельницу. Разогнал толстой рукой клубы сизого дыма и, кряхтя, взгромоздился на стул, жалобно скрипнувший под его грузным тучнеющим телом. Огляделся. Это его теперь кабинет, Ключевского Олега Давыдовича, следователя городской прокуратуры. Он теперь один из всяких-разных следователей отдела борьбы с малолетними преступниками. Он. Ключевский О. Д. Он теперь борется с чумазыми акселератами и акселератками, которые не только моют машины, продают бензин вкупе со своим юным телом, но и сбиваются в хищные стаи, совершают свирепые набеги и живут по каким-то своим первобытным непостижимым законам. Весь обширный опыт работы бывшего подполковника, занимавшегося столичными обширными и многоликими экономическими махинациями, здесь был пятой собачьей ногой, волочился позади и только пылил да зудил обидной незатягивающейся язвочкой. Тьфу! Да будут прокляты тот столичный банкир, в которого он вцепился своей бульдожьей хваткой, банкирские платежные способности и банкирские же необъятные связи… Участок фронта заметно сузился. Капитан выудил флягу из-за пазухи кителя и глотнул раз-другой. Конь-як-то приличный не купишь в этой дыре, все какое-то мутное гнилое пойло из местных, видимо, подвалов. И «Беломора» здесь нет, последнюю пачку сегодня начал. Ах, какой у нее красивый город! Дура! Тебе-то, по-моему, до фени, асфальт какого города летит под колена мужниного автомобиля и в каком городе вылеживать на диване твою обильную задницу, но похвалить свое болото каждый кулик почитает за честь. Слава, слава, слава… Стучат? Покамест всего лишь в дверь.

Долго пробирался капитан к своему собственному голосу сквозь утреннее похмелье, всхлипы, хрипы и сипы табачной мокроты.

— Да! — Тяжело вздохнул. — Войдите!

Вошла. Капитан чертыхнулся в глубине чрева, не в шутку ужаснувшись внешней похожести вошедшей вульгарно накрашенной рыхлой дамы с гипотетическим образом толстозадой чухонки в автомобильном кресле.

Как будто мысли его подслушала, этакая купчиха на современный манер. И пришла повыдергивать остатки волос с его головы, как сорняк с дачного участка. Хм! А впрочем, они все похожи друг на друга, как российские города, — толстые бабы на излете лет, пыхтящие на диванах в просмотрах мексиканских сериалов и мечтающие о такой вот телевизионной цветной жизни во дворцах, сытно храпящие во сне и любовно вскапывающие собственные (собственные!) грядки в праздничные, субботние и воскресные деньки. Дай им Бог!

— Невероятно, невероятно! — напористо затарахтела дама, шумно вдыхая и выдыхая через красный рот. — Полное безобразие! Безвластие! Куда идут наши налоги?!

— Сядьте! — гаркнул капитан тяжелым голосом.

Дама плюхнулась на стул и расползлась по сиденью тестообразной массой, но присутствия духа не потеряла, тотчас же вскочила и шлепнула о стол капитана кожаной сумкой.

— Уберите, — мрачно сказал капитан, жуя папиросу.

— Нет уж. Вы посмотрите, — стойко возразила дама и расстегнула молнию.

Из сумки степенно, с несомненным достоинством, выбралась лохматая маленькая собачонка, без тени смущения уселась на столе капитана прокуратуры и посмотрела на него своими темными и, черт возьми, умными глазами. После них в глаза хозяйки смотреть не хотелось, но хозяйка умела говорить.

— Видите? Видите, как он подавлен?

— Что это? — выдавил капитан.

— Не что это, а кто это?

Да. Эти глаза, темные и глубокие, были глазами лица одушевленного.

Ключевский смял папиросу, отметив про себя, что почему-то смущенно поторопился.

— Кто это? — закашлялся он.

— Пекинес Джорж! Редчайшая китайская порода!

— А почему Джорж? — глупо спросил капитан. — Китаец и Джорж?

— Мне привезли его из Америки. Муж сестры. В подарок на день рождения. Вы знаете, сколько стоит такая порода?

— Ф-фу! — Капитан медленно приходил в себя после столь неожиданной атаки. — Не надо цифр. Я не помню, сколько стоит пачка «Беломора», а вы… — Он безнадежно махнул рукой.

— Поверьте мне, вашего месячного жалования будет недостаточно. Пекинесов держали только китайские императоры в своем закрытом городе. Их не имели права держать простые смертные. У них были свои парикмахеры, им чистили зубы и делали маникюр.

— Вы хотите сказать — педикюр? — не удержался капитан.

— Ах, не важно! — отмахнулась дама, — Именно эти собачки сопровождали Будду в его странствиях.

— Спасибо за информацию. Но при чем здесь я?

Пекинес Джорж, любимец китайских императоров, невозмутимо сидел и смотрел в лицо Ключевскому, как бы говоря: не обращай внимания, старина, на несчастную женщину, очень она меня любит, что тут поделаешь; я понимаю, ты устал, голова с похмелья мягкая, жена в столице осталась, откуда тебя под зад коленом за чрезмерное усердие и любознательность; город наш тебе обрыдл и, кроме отрыжки, никаких чувств не вызывает, но мы ведь с тобой мужики, так что чего уж, надо же куда-нибудь двигаться…

Капитан тряхнул головой, отчего ломанулась набухшая кровь в виски, и с трудом оторвал прилипший взгляд от совсем не китайских, но по-восточ-ному загадочных глаз Джоржа.

— Как это вы при чем? — взвился голос перезревшей. — У меня украли Джоржика!

— А это что?

— Кто!

— Ну, кто?!

— Вернули.

— Так в чем дело, черт возьми?!

— Не ругайтесь. Вы на службе. — Дама села. — Я закурю. — Закурила. — Мне его вернули. За деньги. Улавливаете?

— Что я должен улавливать?

— У меня украли собаку. Очень дорогую. Я дала объявление в газету и на городской канал телевидения. Мне вернули собаку за деньги. — Стареющая бестия выпрямила спину и пустила тонкую струйку дыма.

— Ну?

— Вы что, ничего не улавливаете?

— Что я должен улавливать?

— Как?! Вы не понимаете, что собаку у меня выкрали специально с целью выкупа?

— Бред какой-то.

— Бред?.. Но позвольте! Я член клуба «Четвероногий друг». У моей знакомой украли буля. И тоже вернули за деньги. Слышите? Здесь орудует целая шайка гадких малолеток! А вы сидите и ничего не делаете!

— Ага. Ладно. Понятно. — Капитан вздохнул и потер лоб ладонью. — Уберите вашего китайца со стола и пишите заявление. Подробно. Как пропала собака, каким образом вам ее вернули, за какую сумму… Ну и так далее.

— Вы должны наказать преступников. Представьте, какая опасность угрожает нашим бессловесным друзьям. И кто их защитит, если не мы?

— Хорошо, хорошо. Пишите. — Капитан шумно встал, достал листы бумаги.

А пекинес Джорж, в последний раз взглянув на Ключевского, гордо проследовал в сумку, видимо, он часто так путешествовал. Да и чем, собственно, отличалась сумка хозяйки от китайского паланкина? А вот в темных очах Джоржа капитан успел заметить холодную усмешку, ну совсем жиголовскую. И вспомнил бесполезную для него нынче, где-то когда-то вычитанную подробность из жизни пекинесов: эти милые собачки обладают самыми шершавыми и упругими язычками, а потому их очень ценили, холили и лелеяли императорские прелестные обитательницы гаремов. Капитан посмотрел на склоненную над листом бумаги аккуратно причесанную, неприятно контрастирующую с обильными телесами, сухую маленькую головку посетительницы. А теперь обожают обойденные вниманием мужчин разрушающиеся женские организмы. Да-а… Сучья, однако, головка, он бы сказал.

Она стремительно рассекала тонким юным телом затхлый воздух школьного коридора. Оля. Ольга. Оля-ля. Дерзкий двойной прыжок язычка к влажному нёбу. Шлеп-шлеп. Оля-ля! Светлая-светлая блондиночка с зелеными раскосыми глазами, с дерзкой рыжиной в волосах. Казалось, солнечные лучи с ее прядью в пятнашки играют. Стройные ножки, худенькие плечи, трогательные пальчики. И вдруг — вполне женский шарм в уголках детских пухлых губ, презрительно изогнутых. Прелестное двенадцатилетнее создание, которое родила славянская провинция и сама застыла в изумлении и благоговении. Скоро тринадцать, а там четырнадцать и — шестнадцать. Тогда посмотрим, тогда посмотрим. Вы все у меня в ногах валяться будете, жалкие чухонцы да пошехонцы, чумазые наседки…

— Оля! Постой! Да куда же ты?!

Резкий противный голос, кривые ноги, облезлая кожа рук, всегда открытый жадный рот. Разве такой должна быть учительница русской словесности? Испуганный зрачок в мутном белке — недожаренная яичница из яйца курицы, не видевшей сочной зелени.

Оля прибавила скорость, ветер зашумел в ушах, жгучие слезы вскипели под веками, и трогательные пальчики сжались в крепкие кулачки. Но Татьяна Ивановна ухватила ее за руку и дернула, повернув к себе лицом. Она шумно дышала открытым ртом, и дыхание стареющей женщины затхлым могильным ароматом коснулось юной щеки. Оля сморщила нос и уставилась в пол, последним усилием сдерживая слезы.

— Почему ты не хочешь ехать? Объясни! Это ведь не рядовая поездка на экскурсию в Москву. Вы едете за границу, по городам Европы, всем классом! Нам колоссально повезло! Мы единственная школа в городе…

— Нет! — отрезала Ольга телеграфную ленту педагогической тирады. Но телеграф застучал вновь.

— В конце концов просто глупо. Я уж не говорю, что неуважительно по отношению к нам, учителям. Мы с таким трудом выбили эту поездку, нашли спонсора…

Оля вырвала руку из цепкой учительской хватки.

— Ты вообще едешь бесплатно. А твоей бабушке мы нашли сиделку.

— А кто будет платить сиделке?

— Тебя это не должно беспокоить. Мы на педсовете решили: сбросимся — заплатим.

— Чем?! — Оля подняла глаза, и Татьяна Ивановна увидела зеленые озера перед наводнением. — Вам самим не хватает. Вы же бастуете без конца.

Теперь телеграфный аппарат застрял окончательно. Яичницу ее глаз подернуло пленкой испуга — педагог не переносил детских слез. Знала ли об этом Оля? Еще бы! Все маленькие слабости школьных пастырей ей были известны. И все же слезы были детскими. Злыми, конечно, бессильными, почти неуправляемыми. В чем она поедет? В чем? У нее единственное летнее платье, сшитое бабушкой. Разумеется, в нем она отлично выглядит, но оно единственное приличное, все остальное для Европы не годится. У нее нет соответствующего купальника. А босоножки? В такой обуви можно ходить только по нашим кривым улочкам. К тому же фон, на котором ей придется красоваться в своих обносках, будет джинсово-кожаный, бархатно-велюровый. Что она не знает, что ли, как одеваются в классе? Не-е-ет. Ее время еще не пришло. Пущай едут, прошвырнутся по Европам, нехай. Она гордая, она подождет.

Татьяна Ивановна шмыгнула носом, провела облезлой от вечных стирок и кашеварок ладонью по глазам и проговорила, соглашаясь со всем на свете:

— Ладно, Оля. Какие твои годы? Будут у тебя еще Европы и Америки. С твоей внешностью… — Она махнула все той же облезлой рукой и прерывисто вздохнула, словно вспомнив, что у нее-то не было ни Америк, ни Европ, да уже и не будет. — Только не надо плакать, девочка.

— Я не плачу, — вздернула плечико Оля. — Я никогда не плачу. — Теперь глаза ее действительно сухо блестели.

— Ну, никогда — это слишком, — вдруг устало сказала Татьяна Ивановна. — Поплакать бывает полезно. Но в данном случае не стоит. Тебе — не стоит. Мне — в самый раз.

— Вам? — Оля искренно удивилась.

— Мне. — Татьяна Ивановна серела на глазах. — Я ведь тоже не еду. А это, вероятно, мой последний шанс выбраться на ту сторону границы. Что ж. Не судьба, видно. А ты правильно поступаешь, девочка. Нехорошо оставлять больную бабушку с незнакомым человеком. Мама тобой гордилась бы. — Она пошла прочь, сгорбившись, мелкими шажками, почти шаркая, враз постарев. Обернулась. — Добрых тебе каникул, Ольга.

— Спасибо, — машинально ответила Оля и долго смотрела в худенькую спину учительницы, в просвет между ее кривыми ногами, на каблуки, противно стоптанные на один бок, как у пьяного мужика.

Нечего тебе делать в Европе, нечего, старая каракатица. Ты просто плохая учительница, поэтому ты не едешь, поэтому ты ходишь в стоптанных туфлях, поэтому ты такая несчастная. Плохая учительница, плохая некрасивая неумная женщина, я никогда не буду плохой… Кем я буду? Не знаю. Не важно кем, важно не быть плохой, а следовательно, ненужной. Важно быть необходимой и единственной, неповторимой и прекрасной. Оля-ля!