Читаем Стихотворения онлайн бесплатно

Среди потерь последних шестидесяти-семидесяти лет, уже невосполнимых для культуры нескольких поколений русских людей, — творчество Сергея Клычкова. Совокупными усилиями врагов русского крестьянства в 20—30-е годы нашего века было сделано все, чтобы это имя, как и имена С. Есенина, Н. Клюева и других сопесенников «крестьянской купницы», вычеркнуть из литературы, — к концу тридцатых годов даже «их запах выдрали из книг» (Н. Панченко). Судя по многочисленным материалам нашей теперешней печати, возвращение в общественное сознание имен и произведений, насильственно преданных забвению, вроде бы идет сейчас полным ходом. Но в этом благом деле, оказывается, существует избирательность: к примеру, лирика Клычкова, еще в 1985 году (после пятидесятипятилетнего перерыва) выпущенная в виде двух авторских сборников ничтожным общим тиражом 35 000 экземпляров, не удостоилась ни одного массового отдельного издания до сих пор…

Ныне почти все стихи, написанные Клычковым в 1909–1937 годах, собраны в книгу, которая лежит перед тобой, читатель. Какой удивительно нежный, чистый, и одновременно таинственный и несказанный, свет исходит от нее!.. Даже ее последние, самые драматические страницы пронизаны этим светом. Тайна его — тайна творческой личности большого поэта: она всегда останется тайной, сколько бы ни стремились мы постичь ее… И все же попытаемся чуть-чуть прикоснуться хотя бы к ее покрову — с надеждой, что помогут нам в этом не только поэзия Клычкова, но и его проза, письма, отклики и воспоминания современников.

В автобиографии начала 30-х годов, от которой сохранилось только начало, поэт пишет: «…я родился в малиннике около густой елки 3 или 4 июля <18>89 года в Чертухинском лесу, которого в настоящее время уже не имеется матушка моя… принесла меня домой в кузову с малиной, втайне от соседей и от отца, страдавших излишней строгостью и страхом перед лешей и нечистой силой…» (АК [1]). И далее (по другому варианту текста):

«…Написать свою биографию мне действительно трудно… что ж: желающие могут не верить! Единственно, что я могу сделать, это — посоветовать прочесть мои романы и стихи, которые я сам считаю очень правдивыми документами, почти стоящими живых свидетелей.

Лет до 10–11 я прожил с глазу на глаз с бабкой Авдотьей Клинихой, родители мои швагрили (т. е. сапожничали. — С. С.) в Москве, сначала у хозяев, потом и своим кустом. Надо признаться, что лучшей поры в моей жизни не было: изба наша стояла с самого краю деревни крыльцо выходило прямо в болото, шагах в трех от дорожки стояли высоченные кочки со вздыбленными, как у индейцев на картинках, зелеными волосьями, по вёснам по-за кочкам в янтарных блюдцах придорожных канав очень рано зацветали желтые болотные бубенчики, из которых я делал себе „часы“, с этакой цепочкой на обе стороны, как у купца, а по зимним вечерам лениво и доверчиво позанеподалёку от крыльца проходили рогатые лоси, на которых бабка Авдотья почему-то всегда истово крестилась.

— „Милые же вы мои!“ — приговаривала она и провожала их долго и умиленно» (АК).

так кончается одно из стихотворений 1910 года: память детства жила в поэте и постоянно воскресала в его произведениях.

«…Еще в сельской школе, — рассказывал Клычков, — я уже пописывал стишки, больше про домовых и про леших…» Маленький Сережа считал лешего самым что ни на есть живым существом. Позже, уже в Москве, когда ему было 12–13 лет и он учился в известном в то время реальном училище И. И. Фидлера, на уроке естественной истории произошло вот что: «Во время объяснения учителем Кречетовичем классификации животных я со всей детской серьезностью спросил: к какому классу относится леший? Кречетович обомлел и не сразу ответил: дурак!» [2]После такой «аттестации» педагога мальчик сжег свои прежние стихотворные опыты. Вспомнив об этой утрате в автобиографии 1926 года, Клычков с горечью заметил: «…о чем сейчас очень жалею, потому что теперь так не написать».

И всё же леший Антютик вернулся к поэту как раз в 1925–1926 годах, — правда, не в его стихи, а в прозу (романы «Сахарный немец» и «Чертухинский балакирь»)… В ранней же юности, которая пришлась на 1904–1906 годы, Сережей Клычковым, как и многими его сверстниками, овладевает пафос революционной борьбы под лозунгами освобождения народа. Он не только публикует в студенческом журнале «На распутьи» (1906) стихи соответствующей направленности («Мужик поднялся», «Гимн свободе» и т. п.), но и сам участвует в борьбе на московских баррикадах: об этом свидетельствует в мемуарах «Мой век» друг юности поэта — скульптор С. Т. Конёнков («Десять дней мы держали в своих руках Арбат»). Крушение свободолюбивых мечтаний в огне и крови подавления революционных выступлений обернулось для Клычкова драматически: по словам сестры Веры Антоновны, Сережа вернулся в родную деревню осенью 1906 года худой, «весь черный» и довольно долго прятался на чердаке, опасаясь ареста.

Вскоре его постигла другая драматическая ситуация: горячо любимая им девушка вышла замуж («Одела платье белое из шелка И под руку она ушла с другим»). «Переживания были мучительны, и в такие минуты юноши думают вожделенно о смерти. В фойе Художественного Театра Сергей Антонович знакомится с Модестом Ильичом Чайковским, который сам подошел к молодому человеку с каким-то сочувственным вопросом. Сергей открыл душу незнакомому и, как рассказывал после, обрел себе второго отца, заботливого и нежного: „Я уезжаю в Италию. Поедемте, я вас возьму с собой, вы развлечетесь и забудете горе“. Сергей Антонович едет в Италию. Чайковский выходил, выпестовал Сергея Антоновича…» [3]Не случайно сам Клычков назвал М. И. Чайковского (родного брата композитора) удивительным человеком, память о котором он «хранит как святыню».

Именно М. И. Чайковский действенно помог юноше в издании его стихов: первый сборник Клычкова «Песни» был выпущен в начале 1911 года издательством «Альциона» благодаря финансовой поддержке мецената. Эта книга сразу обратила на себя внимание читателей и критики: среди откликнувшихся на нее в печати были В. Брюсов, М. Волошин (статья «Поэты русского склада»), Н. Гумилев… 24 января 1911 года С. Городецкий писал в газете «Речь»: «…юный запевальщик — не литератор, не книгогрыз, а просто птица певчая Сергей Клычков. Родился с песней в груди, повел глазами и запел…»

В том, что автор «Песен» — подлинный поэт, сомнений не было ни у кого. Даже скептический отзыв А. Блока («не вижу насущного») был предварен словами сдержанного признания («Поется Вам легко…») [4]. Лишь годы спустя, уже после того, когда «тихий лирик», по его собственным словам, стал «романистом с планами», думающим критикам приоткрылся глубинный смысл его раннего творчества. В 1925 году филолог П А. Журов, друг юности Клычкова, в исследовании «Лесная тропа (о Сергее Клычкове, поэте и романисте)» дает проницательную образную характеристику ранней лирики поэта: «Тогда Клычков был стихийно и страстно эпичен и мифологичен. Как это часто бывает у молодого поэта, его эпос был полон лирического тона Инстинктивный поэт, мифотворец, слагатель и уже заклинатель слова, Клычков стоял у того источника слова и образа, к которому многие ищут пути и, не одолев всех особенных трудностей его, не находят и отходят ни с чем. Клычков казался тогда чудесным осколком древнего мира, отыскавшимся свидетелем забытого давнего прошлого, неожиданным, прямо-таки непонятным цветком скрывающейся за небом, скрывшейся уже давно отеческой старины. В каком лесном тереме, за какой деревенской печью мог вырасти этот ясновидец мифа?» (ЦГАЛИ). Современный французский исследователь творчества Клычкова и его большой знаток Мишель Никё недавно так резюмировал свои наблюдения: «…ранние стихотворения Клычкова… это не просто песенки на народный лад или „славянская Аркадия“ (Н. Гумилев). Они составляют фундамент клычковского творчества, в них уже даны главные мифологемы будущих романов. Клычков — настоящий поэт-символист, символист от рождения (рождения в лесу…), ибо он ни к какой поэтической школе не принадлежал» [5].

Второй сборник Клычкова «Потаенный сад» привел к нему новых читателей и почитателей. Известный критик Вячеслав Полонский писал об этой книге: «Печаль и радость в его поэзии сопутствуют друг другу, как две любящих сестры… Но печаль Клычкова — тонкая, неуловимо нежная, мечтательная. Она не гнетет, не наваливается на плечи непереносимой тяжестью, не пригибает к земле… Клычков кое-чем напоминает Клюева. Но лишь иногда, Клычков более целен. Клюев же несет в душе своей какой-то надлом… А Клычков всегда тих и скромен. Его поэзия целомудренна» [6] Упомянутый здесь Николай Клюев также высоко оценивал раннюю поэзию Клычкова — его песни он называл «хрустальными», «свежими, как апрельский лес»; в первой половине 1910-х годов между поэтами устанавливаются сердечные дружеские отношения, хотя в то время виделись они не часто.

К Клычкову начинают тянуться и младшие его современники. Восхищенный его лирикой, юный Дмитрий Семёновский (впоследствии известный поэт) писал М. Горькому осенью 1913 года: «Недавно вышла книжка стихов Клычкова „Потаенный сад“, — какая красота! По-моему, Клычков — первый и самый интересный из современных русских стихотворцев» [7]. Очевидно, свой восторг Д. Семёновский выразил и самому автору — это явствует из сохранившегося ответного письма Клычкова от 13 августа 1913 года с его лирической концовкой: «У Вас так хорошо начало письма, что я хочу так закончить свое послание. Есть ли что краше первой любви? Ничего нет слаже, прекраснее и радостнее. Ход ите, ход ите по миру с широко открытыми глазами, мир входит Вам теперь в душу и над Вашей уносящейся, заходящей юностью загораются звезды и всплывает волшебный месяц недолгих очарований. Пойте о них, пока есть голос, пока не набежали тучи, ибо еще большее счастье — песня» [8].

В письмах Клычкова тех лет постоянно встречаются суждения и размышления о поэзии и о творчестве: «Любовь моя, солнышко мое, — милая, прекрасная Муза! И как это Бог ухитрился создать тебя! Море, горы, звезды, и небо, осень и весна — не так чудесны, как Ты — Незримая, Непостижная!» Или: «…что суть творчество? Это послушание, долгое, долгое послушничество, приступление к Вышним, к Сущим вне нашего ока и вне нашей души! Только в этом для меня соль и значение моей беспутной жизни!» (Русская литература. 1971. № 2. С. 152).

После этих возвышенных слов всё яснее начинаешь понимать, что поэзия рождалась у Клычкова «неоскорбляемой частью души» (М. Пришвин). Но нелегкий семейный быт (а жил молодой поэт между 1910 и 1914 годами в основном в родной деревне Дубровки) иногда побуждал его поделиться своими болями и бедами с близкими людьми: «Друг мой, есть ли на белом свете еще такой сквернослов, ругатель, издеватель, как мой батька! Одним словом, Господь с ним! Обидно одно только: он мешает, мешает, зная это, почти умышленно мешает; хотя какое горе: ведь он мешает мне только вирши мои сочинять! Эка невидаль, кто их не сочиняет! Да, может, к добру: меньше испакостишь бумаги! Меньше истерзаешь ушей! Одно слово, может: к добру! Может! Может, даже очень может! Только мне-то, мне-то тяжело, мне-то прискорбно смотреть на свою бедную, милую юность, у которой дорога мимо кабака! Буду ли я теперь когда сам, сам пить это проклятое зелье! Нет, дорогой, не быть мне вольному да сильному! Держит судьбу за замком лютый Змий зеленый! <…> Да, так иногда не хочется, до зареза не хочется ни на что смотреть, не хочется жить, в этом вечном скандале, вечной ссоре, а душе хочется тишины непостижимой, любви необъемлемой, чистоты и красы райской! Тяжело у меня, друг мой, на душе…» (из письма П. А. Журову конца 1911 года, ЦГАЛИ).

Отчаяние и сомнения посещали Клычкова и позже, даже во времена наступающего литературного признания. Так, в письме Д. Семёновского М. Горькому от 1 февраля 1914 года читаем: «Клычков разочаровался в своих стихах и хочет бросить стихописание. Только если он — истинный, прирожденный поэт, пожалуй, не бросит, несмотря ни на что» (АГ). Этот прогноз Семёновского, разумеется, не мог не оправдаться, хотя несколько месяцев спустя и для самого Клычкова, и для его музы начались серьезные испытания — он был призван в армию и воевал с немцами на передовых позициях.

Окопные годы (когда, по словам поэта, «не раз уже заглядывалась» на него «злая тетка Смерть, чтобы навсегда <…> уложить спать тяжелым сном в широкой братской могиле» [9]) стали началом становления Клычкова-прозаика — его первый роман «Сахарный немец» выйдет в свет в 1925 году… По возвращении же с фронта, совпавшем с Февральской революцией 1917 года, Клычков возобновляет свою поэтическую деятельность.

В 1918 году начинается его тесное творческое и деловое общение с Есениным. Они основывают «Московскую трудовую артель художников слова», под маркой которой Клычков переиздает свои первые стихотворные сборники. В том же издательстве выходит еще одна книга поэта «Дуб-равна», составленная в основном из стихов, написанных еще до войны. Среди них — стихотворение 1914 года «На чужбине, далёко от родины…», лирический отклик на которое содержится в есенинских «Ключах Марии» (1918):

«…Прав поэт, истинно прекрасный народный поэт, Сергей Клычков, говорящий нам, что

Он первый увидел, что земля поехала, он видит, что эта предзорняя конница увозит ее к новым берегам, он видит, что березки, сидящие в телеге земли, прощаются с нашей старой орбитой, старым воздухом и старыми тучами» [10].