Читаем Розовощекий павлин онлайн бесплатно

Розовощекий павлин

В сборнике впервые с максимальной полнотой представлена лирика замечательного петербургского поэта и прозаика Сергея Вольфа, широкому читателю известного, увы, лишь как автор нескольких шуточных стихотворений, ставших фольклором, и персонаж довлатовских книг (наставник Довлатова и многих других ленинградских прозаиков). Первый поэтический сборник С. Вольфа «Маленькие боги», вышедший в 1993 г., вскоре стал библиографической редкостью. В настоящем издании (включившем в себя, в частности, все стихи этой книги) представлен полный корпус «серьезных» стихов ушедшего от нас мастера, по праву сделавших его одним из лучших поэтов конца XX века.

Сергей Евгеньевич Волф

Поэзия

Сергей ВольфРозовощекий павлинАндрей БитовПроклятие вкуса…Потом трубит в свой маленький рожокИ вновь скрывается, как маленький божок.

Н.Заболоцкий

31 декабря 2000 года всё еще анкетировали, кто из 20-го века останется в 21-м. 1 января 2001 года вопрос сам собою отпал – сменилась эпоха описания. Баратынский стал крупнейшим поэтом 19-го века в 20-м, Заболоцкий станет крупнейшим поэтом 20-го в 21-м. Сергея Вольфа, очевидно, ждут его сто лет.

Первая поэтическая книга Сергея Вольфа «Маленькие боги» была отпечатана в Германии небольшим тиражом, и такое событие как открытие нового поэта произошло лишь в душе нескольких читателей (включая и издателя, и автора этих строк). Никто из здравствующих поэтов не потеснился.

"Розовощекий павлин» представляет нам этого тайного мастера полно.

Если книга лирики автопортрет автора, то Сергей Вольф похож на розовощекого павлина лишь очевидностью красоты стихов: они расправляются, как хвосты.

Беру любое, наугад, нараскрыв…

Шершавый бес в болотных рукавичкахГлядит на лес сквозь перышки на птичках,Сквозь гнезда и сквозь птенчиков тела,Сквозь гарь и блеск оконного стеклаНа дряблый пень, где молодость прошла................................................................Глядит, как зверь, вращая головой,Как стонет лес, чернея, строевой,Как съежилась улитка под листвойИ красный дым скользит из дыр болотных,Сжигая птиц и бабочек голодных,И как дрожит душа…........................

Не знаю, каково павлину на воле, в неволе он всегда «наг и беден», как лермонтовский пророк. И так же горд, хотя сам своего хвоста не видит. Он видит, как она его видит. Лаура или Беатриче?

Все стихи посвящены Ей. Ей как таковой. И вы не разгадаете кому.

Она сера, невзрачна и скрыта как птичья самочка. Но какова сила его любви! Его лирики… Натурфилософия – та же любовь. Одиноко и обреченно, как флаг разбитой армии чувств, трепещет павлиний хвост.

Мы несправедливы к его красоте. Впрочем, мы несправедливы к красоте вообще. С тех пор как ее стало мало.

В тридцатые одному эмигранту из Петрограда довелось посетить Ленинград. Он прошелся по Невскому и спросил: куда подевались красивые люди?

Вольф – красив: это, как сказали бы теперь, его имидж, его месседж.

Все мы, питерские, такие: не шестидесятники. Шестидесятники мы разве потому, что нам за шестьдесят, что дети наши родились в шестидесятые, что мы с шестидесятой параллели. «Великий город с областной судьбой»…К Питеру несправедливы как к красоте.

Если бы не Бродский с Довлатовым, нас бы до сих пор не заметили.

Зато теперь мы реваншисты.

Что это было за время такое, когда разница до пяти лет означала чуть ли не разницу в поколениях? Ленинградская оттепель – лужицы на льду: все еще ждановская, уже вечная мерзлота. «Обком звонит в колокол».

Конец пятидесятых… Сережа Вольф сильно старше меня: года на полтора-два. Книгу его рассказов, неизданную, но переплетенную, высоко оценил сам Олеша. В моих воспоминаниях: ни строчки без дня. Вот день, когда Вольф мне дает «Столбцы»; вот день, когда я слышу от него слово Набоков; вот день, когда он мне показывает четыре тома Пруста; вот день, когда он учит меня пиву: в Ленинграде открыли первый бар, а я еще ни разу в жизни пива не пробовал. Учитель.

Вольф был учителем целого поколения. Великолепный рисовальщик Свет Остров что бы ни рисовал, зайца или льва, а получался – Вольф. Выросши в сени его мифа, Довлатов сослужил ему недобрую службу, прославив его в своих соло, сделав его (как и многих) своим персонажем.

Вольф был талантлив именно во всем. Вкус оказался его кармой и проклятием. Стиляга, он мог нарисовать на салфетке, или спеть в джазе, или станцевать, между прочим, сыграть в кино. Синкопированная личность.

Между прочим, он мог сочинить и такой стишок:

Сяду я на саночкиИ поеду к самочке.

А мог и такой:

Шел по улице зверек,Делал лапкой поперек.

"Маленькие боги» еще никак не ожидались.

Лет тридцать спустя в Америке, по-ленинградски строго перебирая имена, Бродский расспрашивал меня, кто есть, кто появился в поэзии еще.

Я растерялся от ответственности. Кибиров… «Юмор имеет право на существование», – снизошел лауреат. Заговорили о трагичности настоящей поэзии. «Могу назвать только то, что меня поразило последнее». – «??» – «Стихи Вольфа». – «Правда, трагично?» – насторожился Иосиф.

Крик осенней жабы из овса…

"Какой смелый поручик Фет!» – воскликнул артиллерист Лев Толстой.

Писать красиво нужна особая смелость. Она была, кстати, и у Северянина – так ее ему не простили (смелость, а не красоту). Право на красоту оставили, быть может, одной Белле Ахмадулиной. Она его подтвердила. Но даже ей я не мог доказать поэзию, скажем, Владимира Казакова. Глухо.

Смелость красоты в ее обреченности. Красота не спасет мир, она его не разрушит. Нежностью и красотой Сергей Вольф преодолевает тюрьму ленинградского вкуса.

Вот и все, что обломилось мне…

Если и не трагедия, то подлинная печаль свободы.

Июнь 2001

I* * *

И.Р.

Душа моя, закатанная в кокон,Не липни к стеклам, не ютись у окон,Через оконной клети переплетПрожмись наружу клоунским усильем,Дай распушиться проржавевшим крыльям,Даруй мишень тем, кто стреляет влет.Душа моя, комарик мой полночный,Барометр застылый и непрочный,Взлети под фонари, под облака,Дремотный локон встретится едва ли,Зато увидишь сверху, как в подвалеСкрипит перо седого двойника.Душа моя, забудь его восторги,Пугливый лучик взгляда из-за шторки,Унылый риторический размах,Коснись звезды, отпрыгни от кометы,Их ось – одна, точнее нет приметы,Песок небесный скрипнет на губах.Душа моя!Мой ангел невесомый!При прочих равных – по небу несомыйУсилием невысказанных слов,Не бойся звука булькающей дроби,Рискни коснуться инородной крови,Межзвездной речки, выпавшей из снов.* * *Каналы и реки тебя окружают, и лужи,И храмы, и бани, и корты, и банки, и слюни,И снег, и менты, а твой голос все выше и уже,И тоньше, чем нитка, прозрачней, чем небо в июне.Капканы и зэки тебя не волнуют, однакоМонтень пострашней, и Рембо, да и Франкл пугает,Но, может быть, все это не на беду, а во благо,Хоть благо невзрачно и словно бы тень – убегает.Твой голос все тоньше, ему паутина – преграда,Он в трубке видней и слышней, чем при схватке в постели,Страшнее, чем вздохи, когда мы сбежали из сада,Там было тепло, только мы-то тепла не хотели.Качается день, и бутылка стоит в подворотне,Граммов там восемьсот, значит, кто-то сбежал, чтоб не спиться.Ах, как кричишь! Стало быть, веселишься сегодня.Голос твой дребезжит, словно велосипедная спица.* * *Терзания оптический прицелСедьмой десяток на меня направлен,Я беден, спился, одинок, затравлен,Головкой бел, но словно целка – цел.Где теннис, где вино, где акт в ночи,Где акт во дню и глаз, слезой прикрытый,Где чай, Монтень, прыжки огня в печи,В обнимку сон и гром, дождем умытый?Но оказалось – не было души,А с детства – мне подаренные нервы,Они преобладали в зоне спермы,Они не подсказали – не греши,Они мне предлагали только крик,Мышиный страх и рай самообмана,И только иногда – душевный бликИ всплеск его, как фига из кармана.Что с механизмом внутренним теперь?Долить в него солярки или масла?Иль так взломать для алкоголя дверь,Чтобы свеча взбрыкнула и погасла?* * *Лунного затменья полоса,Обалдевших чаек голоса,Крик унылой жабы из овса, –Вот и все, что обломилось мне, –Оселок замшелый на окнеИ овцы прозрачные глаза.Полустон вращения Земли,Полусон моллюска на мели,Слизь плаценты, шарканье туфли, –Вот и все, что обломилось мне, –Паучок с письмишком на стене,Полукуры-полужуравли.Высушенный крестик в небесах,Две тычинки, пестик – на весах,Храм мой – псевдовестник – весь в лесах, –Вот и все, что обломилось мне, –Коврик в клетку – тенью на луне,Две слезы – на зыбких полюсах.* * *Вернись на море –Рыбка этаКоторый год упорно ждет,Когда с косым углом рассветаПечальный Волк ее придетИ, опершись на древний мостик,На тучу, тяжкую как ртуть,Легонько взяв ее за хвостик,На воздух выведет взглянуть.Идут аллеей Лев и Рыба(Но Лев и Волк – одно лицо),Восторг вернувшегося КрымаИли Кавказа – налицо.Их земли снова плодоносят,Их горы снова в облаках,И птички маленькие носятЛьва с Рыбой на своих руках.Им наплевать на совместимость,Или отсутствие ее,На вздор стихий, необратимость,Сознание и бытие,Что им терновник и иконы,И войны на глухой земле,Что им материи законы,Когда Лев с Рыбой – на крыле?Они парят, смеясь и плача,Наивно пробуя решать –Легка иль тяжела задачаКомочек дрожи удержать.* * *Как слюда за волною,Как за пробкой мышьяк,Кто-то стынет за мною,Жизнь влача на паях.Не напарник, не призрак,Не сдвоение «я»,В недостроенных избахОн ютится как я,Но не дышит в затылокИ не дует в очки,Повисит на стропилах,Расширяя зрачки,И исчезнет, изыдет,Взроет ямку в песке,Глаз ослепший увидитКровь мою на виске,А песок шелохнетсяИ затихнет, замрет,Кто-то в избах проснется, –Вздох замрет и умрет.И опять станет тихо,Снова стынет спина,Спазм внезапного крикаПодпирает стена.В хилой комнатке теснойНад песчаной пургойСпит журавль небесныйИ качает ногой.* * *